Весь этот день Прасковья Игнатьевна провела как помешанная: то у нее в глазах двоилось, то она не понимала наказов хозяйки, то за одной вещью ходила по три раза и не находила ее… И досталось же ей от Варвары Андреевны.
Вечером хозяйка, сидя с мужем около стола и наслаждаясь чаепитием, вдруг позвала Курносову. Курносова плакала; ей жалко было себя, и она думала, что она гордая и от гордости обидела Корчагина.
– Смотри, Семен Семеныч, все плачет, – сказала, улыбаясь, хозяйка.
– Надо ее замуж выдать.
– На, пей чай-то. Пей здесь, – проговорила хозяйка Курносовой, подвигая чашку с чаем. Она думала этим оказать ей большое благодеяние.
– Покорно благодарю… – сказала едва слышно Курносова.
– А девка дура, что не пошла замуж. Муж – мастер, значит, житье хорошее. Смотри, наши мастера припеваючи живут, – говорил Панкратов.
– А ведь мужичка, и та любовь разбирает: не люблю, говорит, его.
– Значит – другой есть на примете.
Курносова глотала горькие слезы и думала: «Уйду же я от вас!»
Хозяйка после чаю заставила Курносову надвязывать чулок и говорила:
– Хорошо ты делаешь, что не выходишь замуж. Я уже знаю, что мужчины только до свадьбы ангелы, а после – беда. А ты такая подхалюза (т. е. смирная).
А Курносова думала: «Вот твой муж смирный, и куда ты как бойчее супротив него», – но молча слушала наставления хозяйки.
Прошел мучительно месяц. Корчагин действительно уехал далеко, а Прасковья Игнатьевна осталась мыкать свое горе у Панкратовых.
Дальнейшая история моих бедных таракановцев оканчивается печальной катастрофой. Прасковья Игнатьевна, измученная работой и сильно заболевшая от простуды, слегла в постель и года через два после того, как Корчагин оставил город, умерла одинокая и всеми забытая в общественной больнице. Брат ее, Илья Глумов, просидев в остроге слишком три года, ушел на поселение и скоро там окончил дни свои в бегах, в холодную зиму, на большой сибирской дороге. А Николай Глумов пропал без вести, так что никто больше не слыхал о нем… Что же до Переплетчикова, то с освобождением крестьян кончилось его раздольное житье; поссорившись с управляющим, он попал под суд и, рассорив свои награбленные денежки, с горя запил и безвыходно сидел в кабаках, ожидая даровой рюмочки. Пелагея Семихина, бежавшая с Глумовым, приютилась в публичном доме, проклиная свою судьбу и приказчика. Только Корчагин вышел, что называется, в люди. Устроившись на литейном заводе, он обратил на себя внимание своим трудолюбием, и года через два, накопив малую толику денег, основал свою собственную мастерскую, в которой работали все почти таракановцы. Как все бедные и много терпевшие люди, разбогатев, делаются кулаками, и Корчагин славился кулачеством. С рабочими он обращался круто и пользовался ими, как вьючным скотом. Раздавая по праздникам грошовое подаяние, он с чистою совестью забивал в могилу сотни людей непосильным трудом, который наваливал на своих работников. Дом его был полной чашей счастья, а мастерская – слез и страданий.
