Глушь полностью

– Там был стол. На столе лежал большой нож и полено. А еще был диван. Они сидели на нем, и их почти не было видно в темноте.

Фарида умолкла. Посмотрела на щели в потолке. Просачивающийся через них свет был леденяще нейтральным. Он не осуждал ни мертвых, ни живых.

– Они сидели неподвижно, – продолжила рассказ Фарида. – Все началось, только когда я пришла в себя. Как будто в этот момент подняли занавес. Сначала она сорвала с себя волосы.

– Сорвала волосы?

– Это был парик, светловолосый парик. Под ним у нее оказались темные волосы, подстриженные под каре. Потом она откинулась на спинку дивана, снова исчезнув в темноте.

– Исчезнув в темноте? Вам показалось, что освещение специально так установлено?

– Когда она наклонялась вперед, я ее видела; когда она откидывалась назад, она исчезала. Думаю, это из-за шторы на окне. Специальное освещение? Пожалуй, что так. У меня по лицу текла кровь, заливая глаза, поэтому я видела этих выродков как будто в красном тумане.

– Что они делали?

– Не знаю. Они были голыми. Диван покрывала полиэтиленовая пленка, потом я заметила, что и пол тоже. Я помню звук, с которым их задницы терлись о диван…

Ди глубоко вздохнула. Она хотела прекратить разговор. Хотела ограничиться уже сказанным, уйти, вспомнить о своей семье, подумать о своей чудесной дочке Люкке, дать себе немного времени, чтобы снова попытаться свыкнуться с мыслью о безнадежном безумии этого мира. Как она уже поступала не раз. Но вместо этого она спросила:

– Что было потом?

– Движения расплывчатых фигур. Выглядело как секс, но на самом деле не знаю.

– У Рейне была эрекция?

– Дико, но факт: я не знаю. Все происходило словно за ширмой.

– Но Йессика ведь должна была что-то говорить?

– Она ни разу не заговорила со мной. Она только указывала ему, что он должен со мной делать…

– Сексуальные действия?

– Нет. Вообще, я думаю, он импотент… Нет, она говорила ему, как он должен меня бить, я время от времени теряла сознание. Это было адски больно.

– Она приказывала ему бить вас?

– И как именно. Она уточняла как. Это я помню. Как-то раз я надолго отключилась. Я думала, что умираю. Помню, что выкрикнула имя Ритвы, имя Хосе Марии. Я порадовалась, что эти звуки последними сорвутся с моих губ в этой проклятой, грязной жизни. Это как-то примиряло со всем тем дерьмом, которое творилось вокруг.

– Но вы снова очнулись?

– Я очнулась от ощущения свободы, хотя бы ненадолго. Мне отвязали ноги и поднимали их вверх. Странно, но проделывала это всё она. А он занимался чем-то другим.

– Вам трудно об этом говорить?

– Обо всем трудно говорить. Он рисовал у меня на бедре ручкой.

– Так это он рисовал? Не она?

– Он. Только в эти мгновения он казался довольным. Но я понятия не имею, что он нарисовал.

– Четырехлистный клевер, – ответила Ди несколько удивленно. – А что потом?

– Она сказала что-то про нож. Он его достал, замахнулся на меня. Я увидела, как нож вонзается мне в руку. Боль пришла только через несколько секунд. В это время что-то происходило в темноте, я снова заметила движения. Я видела, как течет моя кровь. Я видела, как нож снова поднимается надо мной. Важно было увидеть, как он замахивается. Если выпадет еще шанс.

– Фарида, вы можете продолжить, когда соберетесь с силами, – сказала Ди, чувствуя, как дрожит ее лежащая на колене рука.