— Сначала на запад, несколько часов. Когда остановимся передохнуть — скажу дальше, — ответил Макрос. — Мы увидим полмира, прежде чем закончим. А теперь береги силы — и вперед, насколько хватит скорости.
Магнус сосредоточил всю свою волю, чтобы перемещать их с максимально возможной скоростью, и вскоре они уже мчались по небу Омадрабара быстрее, чем самый стремительный ястреб на их родной земле. И все же Паг понимал, что предстоит долгое и трудное путешествие, которое он надеялся завершить вовремя, чтобы предотвратить то зло, что замышлялось в глубоких пещерах неподалеку от их пути.
Не впервые он задумался, есть ли хоть крупица здравого смысла в его решениях — вряд ли можно было назвать план то, что он делал до сих пор. Скорее, это была отчаянная попытка противостоять ужасающей угрозе, полагаясь лишь на собственный ум, способности сына и Накора, а также на весьма тревожного юношу, одержимого куда большим, чем просто безумием. Да еще на загадочные послания от его собственного будущего «я». Паг сосредоточил внимание на поддержании невидимости, но часть его жаждала возможности помолиться. Только вот в этом чужом небе он задавался вопросом — кому же здесь стоит молиться?
Накор опускал глаза, как ему было велено с момента их прибытия в мир дасати. Лишь изредка он бросал взгляд вверх, чтобы не потерять из виду своих «хозяев» — Мартуха и Хиреа. Попутно он внимательно запоминал планировку этой части Великого Дворца.
Здание было грандиозным. В городе, превосходившем масштабами любое человеческое сооружение, которое он когда-либо видел, этот дворец стал венцом чрезмерности. Дорога от Рощи Дельмат-Амы, где они скрывались, до входа заняла у троих спутников менее часа, но затем почти полдня ушло на путь по улицам, пролегавшим в пределах дворцовых владений, — и они всё ещё находились лишь во внешних кварталах. До заката оставалось меньше часа.
По мере возможности два дасатийских воина поясняли Накору детали об этом чудовищном сооружении.
Великий Дворец, резиденция правителя Дасатийской Империи, занимал больше пространства, чем весь город Кентосани на родном мире цурани — Келеване, а тот город вмещал в своих стенах более миллиона жителей. Здесь же, в пределах дворцовых владений, обитало свыше двух миллионов дасати, а в центральной столице — все пять миллионов.
Накор с ужасом осознал, что прежние оценки численности Рыцарей Смерти, которых ТеКарана мог бросить для вторжения на Первый Уровень Реальности, были катастрофически занижены. Макрос говорил о двух миллионах, но теперь Накор понимал — тот не учитывал, что Темнейший может собрать всех воинов с Двенадцати Миров и обрушить их единым ударом…
Что-то здесь было не так. Даже если им удастся создать плацдарм в мирах Первого Уровня Бытия, будь то Келеван, Мидкемия или иной мир, под угрозой окажутся бесчисленные реальности. Но даже для этого бога подобный план казался слишком примитивным и грубым.
Хитрый игрок взвешивал каждую крупицу информации — полученную лично или подслушанную, когда думали, что он не слушает. Теперь он пришел к неутешительному выводу: объединенные армии Мидкемии и Келевана не смогут победить дасати. В лучшем случае — задержать. В худшем — их сопротивление будет сметено, словно дети с игрушечными мечами.
Накор понял: какие бы тайны ни раскрыл Паг об истории этого мира, какие бы откровения ни ждали его у Ведьм Крови, каким бы ни оказался истинный облик Макроса (а он сильно сомневался, что тот тот, за кого себя выдает) — решение грядущего кризиса будет только одно.
Уничтожение Темного Бога.
Размышляя над этим выводом, Накор анализировал все прошлые деяния Темнейшего, и постепенно ему начала открываться истинная цель, скрывавшаяся за кажущимися бессмысленными убийствами и разрушениями. Здесь прослеживался четкий план, узор событий, и он с досадой осознавал, что вот-вот постигнет его суть, но понимание ускользало.
Чем глубже они проникали во дворец, тем больше Накор убеждался в существовании некой глубокой порочности в самом сердце этого общества. Их искусство, если его можно было так назвать, представляло собой лишь извращенное прославление темной веры. Еще со времени прибытия во второй мир он обратил внимание на полное отсутствие украшений или произведений искусства, за исключением тех, что носили на себе сами дасати. У них имелось свое представление о прекрасном, если привыкнуть к их облику, они даже казались весьма благородной расой, решил он, но здесь не было ни картин, ни гобеленов на стенах, ни цветового разнообразия в архитектуре или вывесках. Частично это, как он предполагал, объяснялось иным цветовосприятием: они видели спектр за пределами человеческого зрения — ниже красного и выше фиолетового, как некоторые существа первого мира, а также различали тепло, что делало их смертельно опасными противниками в ночных сражениях.
