Майнолов натягивал бледно-голубую рубашку, надевал темно-синий костюм, повязывал кроваво-красный галстук и представлял себе, как эта женщина, это нежное и простое, как заря, существо, будет стоять в толпе, — и ему хотелось, чтобы все было так же красиво, как город, как бесплатный хлеб, музыка и площадь, — он был готов положить к ее ногам все: от галстука до верхушек тополей. Он должен был что-то сделать для мира, для города, для нее, ведь она была сама жизнь. Он знал, что если выведет ее из толпы и тихо спросит: «Кто ты?» — она ему ответит: «Ты меня знаешь!» — и тогда он скажет: «Хочешь, пойдем вместе по белу свету?» — и она скажет: «Как ты пожелаешь!» — все будет просто, как прост рассвет, и потому он хотел сделать что-то для нее, для любви, для людей, после чего все стало бы еще прекраснее.
А город жил простой жизнью и не улавливал подобных нюансов.
Город был любим, но, пожалуй, не любил.
Это проявилось, когда Майнолов, его друг Миладинов и мэр вышли из машины и проследовали к мраморной лестнице Дворца бракосочетаний.
Их сопровождали глухой ропот, выкрики и непристойное хихиканье.
— Ну-ну, поживее…
— Уж больно вы важные…
— Не трогайте человека, может, он влюблен.
Майнолов остановился на самой верхней ступеньке и обвел взглядом черно-белую толпу, от которой тяжело пахло немыслимой смесью духов.
Толпа почувствовала что-то недоброе и притихла.
В тишине, такой густой и насыщенной, что можно было ощущать, как улетают секунды, внезапно прозвучало отчетливо и ясно:
— Мать вашу так, надулись, как индюки!
Эти слова были произнесены Волуевским с бензоколонки. И словно, чтобы не оставалось никакого сомнения, грубый и бессовестный барыга добавил:
— Что зенки вылупил? Валяй, начинай! Нечего на меня пялиться, не баба…
Тон городского богача не вызывал сомнений: окажись поблизости шланг с металлическим наконечником, заведующий загсом Эммануил Майнолов непременно был бы бит им по голове.
Знать, люди не любят, когда любовь перехлестывает через край. Ветреное это чувство, вот она есть и вдруг — хоп! — и нету, ты на нее рассчитываешь, а она уже помахала тебе хвостиком… Влюбленный муж и философ изрек:
— Я шел сюда с радостным чувством. Хотел пожелать вам многих лет счастья. К сожалению, вы не умеете его ценить, а потому прощайте. Я вас не задерживаю.
Город онемел.
— Чего ждете? — перешел в наступление Майнолов. — Быстро очистить площадь! Цемент вы получили, колбасу — тоже, хватит с вас.
Было девять часов.
Когда пробило полдень, город понял, что любовь разбита. Человек, который так любил город еще на рассвете, перестал питать к нему это чувство. Он не желал дарить ему свою радость. Сколько город ни уговаривал его через посредничество горсовета вернуть ему свою благосклонность, должностное лицо было непоколебимо. Отставка и только отставка. Ведь хлеб-то бесплатный. А размножение тех, кто производит лишь хлеб, бессмысленно. Люди должны жить счастливо. Пока они не научатся этому, свадеб не будет. В противном случае все превратятся в грубиянов с бензоколонки.
Не стоит вмешиваться в любовный конфликт, никогда не определить, кто прав, кто виноват. Заведующий загсом Эммануил Майнолов отправил жителей города по домам и велел им с недельку поразмыслить о счастье.
Не будем выяснять, о чем именно мыслил город в течение недели, важно, что он мыслил целых семь дней, — просто удивительно, как один человек смог навязать свою волю стольким людям, почему столько людей послушалось его, почему мы так жестоко обходимся со своей любовью.
И вот через неделю удалось напоить заправщика Волуевского, чтоб он не вылезал из дому, а Эммануил Майнолов переженил весь город, и все окончилось так счастливо, как только можно.
