Джуд – не только причина, по которой я чуть не провалила экзамен, но и причина, по которой я буду вынуждена смотреть, как потные мужчины бегают по полю, прежде чем я смогу пойти домой.
Но потом я вспоминаю выражение ее лица в тот вечер, когда она спорила с отцом, чтобы забрать Джуда. Чувство вины, желание бороться в ее глазах.
Глупая месть не может лишить ее этого. По крайней мере, пока.
— Нет, мам. Это просто стресс из-за учебы. Джуд… — я замолкаю, вдыхая запах отполированного дерева сцены, подбирая нужные слова. — Все
Я многого не помню с той ночи, только отрывки, как он появился на вечеринке и испортил мне настроение. А потом я проснулась с таким похмельем, что казалось, будто голова разрывается пополам.
Наши отношения не были ужасными, но дело в том, что он был в моей комнате. Рядом с моим ноутбуком. Копался в моих вещах. Вмешивался в мои дела, как нежелательный, любопытный сосед.
Однако то, что она первая заговорила о нем, дало мне возможность сровнять счет между Джудом и мной.
Вы можете мне не верить, но моя мама знает все, а если не знает, то скоро будет знать.
Если кто-то и имеет какой-то компромат на Джуда, то это она.
Секрет за секрет.
Я делаю вдох, стараясь звучать непринужденно, и кладу в рот еще одну картошку.
— Кстати, о нем, можно тебя кое о чем спросить?
Она приподнимает бровь, откладывает бургер и вытирает руки.
— Конечно, можно. Все, что угодно.
Может, это из-за травки, может, из-за любопытства, а может, и то, и другое.
Но вопрос, который я задаю, не тот, который я ожидала услышать из своих уст.
— Почему Истон выбрал тебя, чтобы позаботиться о Джуде?
Ее выражение лица меняется, по нему пробегает нечто нечитаемое. Я вижу, как она напрягается при упоминании его имени, как будто сколько бы лет ни прошло, Синклеры всегда будут для нее больной темой.
Я не знаю всех подробностей того, через что прошла моя мать, но знаю точно, что она сражалась, как ненормальная, чтобы добиться того, что сейчас имеет.
На секунду я даже подумала, что впервые моя мать честно мне не ответит.
Но, верная своему характеру, она говорит:
— Честно говоря, я не знаю, — признается она, заправляя прядь мягких рыжих волос за ухо, прежде чем продолжить. — Между нами долгая и горькая история. Но у Истона не было никого. У него не было семьи, которая была у нас. Большую часть своей жизни он был одинок, и я думаю, он хотел, чтобы Джуд имел шанс вырасти иначе, чем росли мы.
Я кусаю внутреннюю сторону щеки, слова вырываются из меня, как вода.
— Ты думаешь, Джуд похож на своего отца? Я бы спросила папу об этом, но думаю, мы обе знаем, какова его позиция.
Мама улыбается, мягко закатывая глаза при упоминании отца.
— Нет, я так не думаю. Мы не такие, как наши родители. Твой отец знает это лучше, чем кто-либо другой. Я думаю, Джуд пережил больше, чем показывает. Он потерян и просто пытается найти свое место в жизни.
Ее слова повторяются в моей голове.
Они эхом раздаются в моей голове, потому что часть меня знает, каково это. Это грызущее, тихое чувство непринадлежности, даже когда все вокруг настаивают, что ты принадлежишь им.
Я понимаю, потому что переживаю то же самое.
Первые четырнадцать лет моей жизни я принадлежала кому-то.
Мне было легко влиться в семейные ужины, поездки на пляж, ночные киномарафоны. Мне нравилось, как Рейн безжалостно дразнил меня, но всегда защищал. Мне нравилось, как мы с Энди подходили друг другу, как части пазла, практически читая мысли друг друга.
Раньше я могла дышать в этом доме, где любовь была так же естественна, как волны, разбивающиеся о берег за нашим окном.
Но потом это случилось. Появился Окли.
Вдруг тяжесть быть чужой начала давить на меня, как глыба. Я обнаружила трещину в фундаменте, которой раньше не замечала. Конечно, родители рассказали мне об этом, когда я была маленькой, и тогда это не беспокоило меня.
Это был просто факт – я приняла его без вопросов. Но с возрастом он превратился в вопрос. А вопрос – в чувство.
Чувство, что, возможно, была причина, по которой эта ужасная, гадкая, отвратительная вещь случилась со мной, а не с кем-то другим.
Я начала замечать различия во всем. Рейн с его вспыльчивым характером, который был похож на характер папы. Нос и веснушки Энди, идентичные маминым.
А потом я.
Другие глаза, другие волосы, другие гены.
Я не Ван Дорен по крови, и сколько бы раз я ни красила свои натуральные светлые волосы в рыжий цвет, я никогда не смогу избавиться от этого груза.
— Ты жалеешь? — начинаю я, ненавидя себя за то, что сказала это вслух, и напоминая себе, что никогда больше не буду курить перед обедом с мамой.
Мама смотрит на меня терпеливым, непоколебимым взглядом, которым она всегда смотрит на меня, прежде чем мягко спросить:
— Жалею о чем?
Я делаю вдох, слова застревают в горле.
— О том, что удочерила меня. Знаю, что я не такая, какой ты меня представляла. Я не виню тебя, если ты…
