— Ты знаешь, почему я назвала тебя Серафиной? — она перебывает меня, не меняя выражения лица. В ее глазах нет обиды, нет шока, только твердость, когда она спускается со сцены и идет к стулу рядом со мной.
— Нет?
— Это значит «огонь».
Мама садится, наклоняет голову, смотрит на меня и мягко проводит кончиком пальца по переносице.
— Мы были напуганы. У нас только что родился Рейн, и я уже боялась, что не смогу стать хорошей матерью для одного ребенка. А тут вдруг их стало двое, — улыбка расцветает на ее красных губах, глаза затуманиваются воспоминаниями. — Но когда твой отец увидел тебя? Когда я видела, как он отказывался оставлять тебя? Весь страх улетучился, и я поняла, что ты наша. Я назвала тебя Серафина, потому что имя твоего отца означает «дым».
Я ненавижу плакать. Ненавижу всем своим существом. Это заставляет меня чувствовать себя слабой, уязвимой, как будто мое сердце выставлено на всеобщее обозрение.
Я годами строила стены, кирпич за кирпичом, чтобы скрыть всю свою уязвимость.
Но сейчас, когда она говорит, эти стены немного сдвигаются, и я чувствую, как слезы жгут глаза. А самое страшное? Я даже не могу злиться на нее за то, что она заставляет меня так себя чувствовать, потому что все, что я чувствую, – это любовь.
— Ты
— Даже если я ненавижу Шекспира? — возражаю я, приподнимая бровь и быстро вытирая слезы с щек.
Она откидывает голову назад и смеется, покачав головой:
— Даже тогда.
Перед прощанием она обнимает меня, сжимая чуть сильнее, чем обычно.
Ее прощальные слова напоминают мне, почему кровь никогда не определяла и не будет определять, кто моя семья.
— Я знаю, что на твоих плечах лежит тяжелое бремя. Я вижу это. Когда ты будешь готова, я буду рядом, малышка. Я достаточно сильна, чтобы помочь тебе нести его, всегда.
Глава 15
Я серьезно начинаю сомневаться, почему я поставил свои моральные принципы выше того, чтобы бросить Серафину Ван Дорен на верную гибель, когда у меня была такая возможность.
Я стою и снова рассматриваю ее творение. Как будто пищевой пленки в первый раз ей было недостаточно, она взялась за красную акриловую краску. От капота до заднего стекла – повсюду слова, глупые сердечки с крыльями… Я даже заметил член на пассажирской двери.
Фи не торопясь покрыла краской каждый сантиметр открытой поверхности машины, которую я собирал годами.
С «Холлоу Хайтс» и домом Ван Доренов я еще как-то справлюсь, но с этим? Я даже подумывал вернуться в кампус и вытащить ее оттуда за горло.
Я бросаю губку в ведро с мыльной водой, которая окрасилась в цвет волос Фи.
— Черт. Что произошло?
Я сжал челюсти, оглянувшись через плечо на Эзру Колдуэлла.
Он поставил рядом со мной еще одно ведро с чистой водой, ухмыляясь и качая головой. Жирные пятна на кончиках его пальцев ползли по рукам, исчезая под рукавом его поношенной футболки с принтом.
Эзра – идеальное сочетание высокомерной наглости и безразличного равнодушия, он бросает вызов всему миру, но при этом абсолютно не заботится о том, как тот отреагирует.
— Мое существование, — бормочу я, глядя на чистую воду и кивая ему. — Спасибо.
Я думал, что моей небольшой угрозы будет достаточно, чтобы она отстала. Наивно, судя по тому, как она меня избегала, я думал, что мы заключили молчаливое перемирие.
К сожалению, эта лисица лишь притаилась, ожидая подходящего момента для нападения.
Мало того, что она снова испортила мою машину, она еще и решила украсить каждую сигарету в моей пачке различными надписями.
Положительным моментом, если он вообще был, было то, что я наконец отремонтировал свой байк, так что если я не смогу отмыть эту дрянь в течение следующего часа, я оставлю машину здесь, чтобы завтра решить эту проблему.
— Не за что. Подумал, тебе оно не помешает, чтобы отмыть «Преклонись, сукин сын» с лобового стекла, — он кусает внутреннюю сторону щеки, стараясь не рассмеяться. — Фи многое умеет, но тонкость никогда не была ее сильной стороной.
Я фыркаю, проводя мокрой тряпкой по капоту машины, стирая ее
— Не сомневаюсь.
Гараж «Инферно» – это грязный, захудалый рай. Стены покрыты граффити, старые плакаты облезают, а над рабочими столами, заваленными инструментами, жужжат неоновые вывески.
В этом хаосе, в том, что здесь все немного поломано, есть что-то утешительное. Это кажется честным, знакомым, в отличие от всего остального в Пондероза Спрингс.
Над нами мигает синяя неоновая вывеска «
— Что ты, блять, делаешь? — спрашиваю я, наблюдая за его уверенными движениями в неоновом свете.
