Гнев изгнанника полностью

— Сейчас не время для твоего ворчания, — шипит Фи, останавливаясь и бросая на меня гневный взгляд. — В двух шагах от нас лежит труп, мой отец будет в ярости, а дождь испортил мне, блять, прическу. Так что сделай нам обоим одолжение и не зли меня сейчас.

В ответ раздается раскат грома, небо пронзают молнии, освещая острые очертания деревьев, словно призрачные пальцы, тянущиеся к нам.

Она стоит, глядя на меня прищуренными глазами, скрестив руки на груди, промокшая до нитки, а дождь прилипает к ее волосам, которые торчат в разные стороны.

Мне так много, черт возьми, хочется сказать. Так много, что это сдавливает мне горло, отчаянно пытаясь вырваться наружу. Но я не могу этого сказать. Не сейчас, и, может быть, никогда.

Если я открою эту дверь, если она поймет, что я ничего не знал, чувство вины разорвет ее на куски.

Я должен злиться из-за пожара. Я должен хотеть бросить ей это в лицо. Заставить ее признать, что она ошибалась насчет меня.

Что она арестовала меня и изгнала без всякой причины, но я не могу.

Потому что можно только представить, какую боль она испытывает. Фи несет это бремя в одиночку, и я уверен в этом, потому что Окли был бы мертв, если бы ее семья знала.

Я ублюдок, но я не сделаю этого с ней. Никто не заслуживает подобного. Не после того, через что она прошла.

Поэтому я молчу. Зарываю слова глубоко в себе вместе со всем остальным дерьмом, которое я никогда не скажу. Потому что некоторая правда не стоит того вреда, который она может причинить.

Я бросаю сигарету на землю, и окурок шипит, ударяясь о мокрую землю. Хватаясь за ворот своей футболки, я стягиваю ее через голову и чувствую, как холодный воздух обволакивает мою обнаженную грудь.

— Возьми, может хоть волосы спасти сможешь, — бормочу я, протягивая ей футболку. — Но с истерикой твоего отца ничего не сделаешь.

Фи смотрит на влажную ткань в моей руке, как на какой-то инородный предмет, в ее взгляде видна нерешительность, прежде чем она вырывает футболку из моей руки. Она делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами, ее движения резкие, оборонительные.

С раздраженным вздохом она наклоняет голову вперед и оборачивает футболку вокруг волос, скручивая ее в импровизированное полотенце. Дождь барабанит по ее плечам, но по крайней мере это спасает ее волосы от раздражающей погоды.

Когда она снова выпрямляется, ее рот раскрывается.

— Почему ты…

— Не помню, чтобы «Перчатка» была такой драматичной.

Холод в голосе пробирает меня до костей, лед проникает под кожу и заставляет мурашки бежать по спине. Я поворачиваю голову вправо и замечаю четыре фигуры, выходящие из тени.

Я чувствую, как замер лес, как замер дождь, словно сама природа затаила дыхание.

— Тэтч, — тяжело вздыхает Сайлас. — Ты всегда был чертовски драматичным.

Сайлас Хоторн даже не взглянул на меня, когда подошел к Фи. Я не могу его винить – мой отец однажды выстрелил в него.

Он был смертельно спокоен, когда его темные глаза скользили по ней, впиваясь в каждый сантиметр ее лица, тела, ища любые следы повреждений.

Он был огромным, как в размерах, так и в своем устрашающем облике. Тот человек, который заставляет людей отступать на шаг назад, даже не осознавая этого.

Но что-то в чертах его лица смягчается, когда он обнимает Фи, прижимая ее к своей груди, а затем целует ее голову, прикрытую импровизированным полотенцем.

Я не могу вспомнить ни одного человека, живого или мертвого, который бы заботился обо мне настолько, чтобы даже задаться вопросом, не пропал ли я, не говоря уже о том, чтобы прибежать на помощь по первому звонку.

— Кто ответственен за прекрасную реконструкцию лица этого человека?

Мой взгляд устремляется на Тэтчера, который приседает рядом с трупом, в кожаной перчатке сжимая волосы парня и поднимая его голову, чтобы осмотреть то, что я сделал с его лицом.

Лунный свет падает на его бледную кожу, освещая края его сшитого на заказ пальто, скользящего по лесной земле. Жутковатый образ Носферату⁸, который он создает, ничуть не умаляет миф о Тэтчере Пирсоне.

Он – воплощение жестокости, а его фамилия является синонимом убийств и кровопролития. Это только усиливает ледяную отрешенность в его глазах.

И хотя не он направляется прямо на меня со сжатыми кулаками, я достаточно мужественен, чтобы признать, что Тэтчер пугает меня, блять.

— Что ты сделал, и отвечай, блять, быстро, Джуд, — Рук выплевывает мое имя, его голос сочится ядом.

В его глазах сейчас горит столько адского огня, что я понимаю, что сегодня я имею дело не с судьей.

А с бывшим анархистом. Поджигателем.

Я наклоняю голову, позволяя своим глазам застыть на его, подразнивая.

— Кто сказал, что это был я?

Возможно, не очень умно с моей стороны тыкать палкой в осиное гнездо, но честно? Мне плевать, если они пару раз меня укусят. Четыре надоедливых занозы в моей заднице.

Рук, Алистер, Сайлас и Тэтчер.

Это те люди, которых Пондероза Спрингс научилась уважать из страха перед последствиями.

Они владеют всем. Каждый проклятый сантиметр этого гнусного городка принадлежит им.