Гнев изгнанника полностью

— Может быть.

Я бросаю многозначительный взгляд на перегородку, покрытую плющом, показывая ему средний палец, не заботясь о том, что он не может этого увидеть. Важно не то, что он видит, а то, что я думаю.

— О чем ты там бормочешь? — спрашиваю я, сдвигаясь, чтобы прислониться спиной к подлокотнику. — Кажешься прям настоящим перфекционистом, когда после уборки места преступления еще и домашнюю работу делаешь.

Джуд издает гортанный, скорее насмешливый, смешок.

— Ты под кайфом.

— Да ладно, Шерлок. Это не значит, что я тебя не слышала. Я под кайфом, а не глухая, — я держу косяк между пальцами, дым лениво клубится в воздухе. — Что ты делал?

— Ничего, что могло бы заинтересовать научного фанатика с манией к LEGO, — его тон непринужденный, но в воздухе чувствуется перемена, слышно, как она беспокойно шевелится. — Поверь мне.

— А ты попробуй объяснить.

Слова вырываются из моих уст, прежде чем я успеваю их остановить. Может, это травка притупила мою бдительность, а может, мне просто нужны ответы. Любопытство жжет грудь, как зуд, который невозможно почесать, и я знаю, что не могу его так оставить.

Ненавижу, когда меня оставляют в неведении. Это сводит меня с ума. И сейчас? Это похоже на один из тех случаев, когда отсутствие ответов будет разъедать меня, пока я не сойду с ума.

Единственное, что я узнала за время жизни с парнем по ту сторону реки? Его фотография висит рядом со словом «одиночка» в словаре Мерриам-Вебстер.

Джуд практически дышит изоляцией. Он цепляется за ночь, за тишину, как будто это единственное, что удерживает его на земле. Ему не нужны слова, чтобы сказать людям держаться подальше – его присутствие говорит все за него.

Этот парень движется по миру с непроницаемым равнодушием, как будто ничто и никто не может коснуться его. Я всегда замечаю его в тени, спрятанного в углах, куда едва доходит свет, как будто звук чьего-то дыхания может вывести его из себя.

Если бы мы были из других семей и начали с чистого листа, мы все равно оказались бы на противоположных концах спектра личности.

Я расцветаю под светом, где энергия людей питает меня, где шум повседневной жизни – как кислород. Мне нужно внимание, шум, хаос.

Он живет в тишине, в местах, где воздух кажется тяжелым, как будто он может задушить все, что приблизится к нему слишком близко.

Шуршание бумаги вырывает меня из раздумий. Я слышу его еще до того, как вижу край записки, проскальзывающей по покрытой плющом стене.

Я смотрю на нее, не зная, что чувствовать – любопытство или раздражение.

— Что это, реально домашка? — бормочу я, но уже тянусь за листом. Мои пальцы скользят по рваному краю, когда я вытаскиваю бумагу.

Она смята, края изношены, как будто ее много раз складывали и разворачивали. Почерк неаккуратный, набросанный поспешными, неровными штрихами, как будто мысли опережали руку.

Я вором был в тени ночной,

Стремился к свету, что не мой.

Огонь, что миру был дан в дар,

Мне кости жег, как страшный жар.

Прометей знал цепей гнет,

Мои ж – из крови, что течет,

Не скалам был я отдан в плен,

А месту, где любовь – страданий тлен.

Мне дали сердце из камня,

Тяжелое, холодное, будто пламя.

Сказали, что не сломить его,

Как будто это было торжество.

Не груз нести мне суждено,

А эхо грешника, что давно

Пересек мой путь с тоской,

Потерянной мести точный строй.

Судьбы рука меня тесала,

Из камня, что меня скрывал.

Проклятьем сел на гнилой трон,

Но жаждал лишь тепла времен.

Искру добра искал везде,

Что не дана была мне нигде.

Я мрамором и кровью опьянен,

Богами забытый, я трагедией рожден.

Я прочитала эти слова один раз, два, затаив дыхание.

Джуд Синклер – чертов поэт.

Поэзия – это хаос. Это вселенная до Большого взрыва, беспорядочное столкновение атомов, которое невозможно предсказать.

Физика? Физика имеет смысл. Можно увидеть действующие силы, понять их, решить проблемы, как головоломки, ожидающие своего решения. Но поэзия? Это эмоции. Это абстракция. Это игра в темноте.

И все же…

— Звучит… хорошо, — признаю я, ненавидя, как чужды мне слова, вырывающиеся из моих губ. — На самом деле, очень хорошо.

Не знаю, что послужило причиной – его непосредственность или то, как его слова впиваются в мою грудь и оседают там, как груз, о котором я не просила.

Мой разум закручивается от этого понимания, туман от травки искажает реальность, стирает границы между человеком, которого я знаю, и тем, кто написал эти слова.