Гнев изгнанника полностью

И на долю секунды, впервые за долгое время, я почувствовала, что я не одна, что я не тону в своей боли.

Кто-то начал помогать мне держаться на плаву.

Всю свою жизнь я ждала, когда меня заметят. Чтобы я стала чем-то большим, чем обломки, о которых люди шепчутся за закрытыми дверями. Даже до той ночи четыре года назад. До того, как все пошло наперекосяк, я была в отчаянии.

Отчаянно хотела, чтобы кто-то увидел во мне не просто объект благотворительности судьи. Приемную дочь, ту, которая им не подходит.

Поэтому я доверилась Окли. Поэтому он так легко смог лишить меня всего, – потому что я чертовски отчаянно хотела, чтобы меня заметили. Чтобы меня увидели.

Это все, чего я когда-либо хотела.

Только не от него.

От кого угодно, только не от того, от кого я должна держаться подальше.

От кого угодно, только не от Синклера.

— Я же говорил, будет весело, — ухмыляется Атлас, обнимая меня за плечи с присущим ему легкомысленным шармом, когда я спрыгиваю со стола. — Видишь, что бывает, когда слушаешь меня?

Я не хотела никуда идти сегодня вечером. Я не хотела ничего, кроме как погрузиться в учебу. Запереться, спрятаться, пока не пройдет эта боль. Пока не станет так чертовски трудно не притворяться.

Притворяться, что все в порядке, никогда еще не было так тяжело.

И я чертовски боюсь находиться среди людей, когда стены, которые я строила годами, такие хрупкие.

К тому же я не могла продолжать отказывать Атласу. Каждый раз, когда я отказывалась, каждый раз, когда говорила, что лучше останусь дома, он становился все более подозрительным. Постоянная тревога в его глазах разрывала мне душу.

Ему и так хватало проблем с Эзрой. Я не хотела добавлять ему их еще больше.

К тому же со мной все будет в порядке.

Как и всегда.

— Спасибо, что вытащил меня из дома, — бормочу я, вынуждая себя улыбнуться, но улыбка не доходит до моих глаз. — Ты лучший.

На мгновение я подумала, что выйти на улицу может быть хорошей идеей. Погрузиться в шум, людей, выпивку, все привычные отвлекающие факторы? Это было бы хорошо.

Но я ошибалась.

Ничего не работает. Алкоголь – это просто бензин, разжигающий огонь внутри меня, делающий боль еще сильнее. Смех вокруг кажется далеким эхом, чем-то, чего я не могу коснуться, не могу почувствовать.

Все кажется таким пустым.

— Я знаю, что уже спрашивал, но теперь, когда ты пьяна и немного ослабила свою бдительность, я спрошу еще раз, — говорит он, перекрывая шум вечеринки. — Ты в порядке?

Я выпустила небольшой, безрадостный смешок и покачала головой.

— Я здесь, разве нет? Это уже что-то.

— Да, но я не спрашиваю, здесь ты или нет. Я спрашиваю, в порядке ли ты, Фи.

В груди эхом раздается боль.

— Я в порядке, Атти, — я обнимаю его за талию и прижимаюсь к нему чуть сильнее.

— Обещай.

Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда он сжимает челюсть, и его глаза смотрят на меня, когда он спрашивает:

— Клянешься на Стиксе?

Мое сердце замирает, пропуская удар.

Я никогда не клялась на Стиксе. Ни разу. У меня никогда не было в этом необходимости, потому что я хранительница всех своих секретов.

Это звучит глупо, может быть, даже нелепо для некоторых, но для меня, для нас это священно. Это не просто пустое обещание, не что-то, от чего можно легко отказаться.

Нарушить обещание, данное на Стиксе, – это кощунство в церкви нашего детства.

Это то, что делали наши отцы и дяди, когда обещания были нерушимы. Когда верность еще что-то значила. Это был их способ сказать, что несмотря ни на что, даже после смерти, они найдут друг друга.

Мы относились к этому серьезно, потому что знали, что это значило для наших родителей. Как тяжело они боролись, чтобы добиться этого.

Это разбило бы мне сердце. Атлас знает это, знает, что я не могу врать.

— Я…

— Атлас! Пойдем играть в пиво-понг! Мне нужен новый партнер. Эзра – полный отстой!

Мы оба поворачиваем головы к дверному проему, где стоит Рейн, махая Атласу рукой со своей обычной самодовольной улыбкой на лице. Он прислонился к дверному косяку, в руке держит красный стакан, не замечая напряжения в воздухе между Атласом и мной.

Никогда в жизни я не была так благодарна своему брату-идиоту.

— Иди, пока они не начали драться из-за того, кто хуже, — говорю я, закатывая глаза, чтобы скрыть облегчение. — Я пойду в уборную.

Атлас долго смотрит на меня, его глаза ищут мои, как будто он хочет продолжить, но он вздыхает и неохотно кивает.

— Ты так легко от этого разговора не отделаешься, — кричит он мне вслед, когда я ускользаю от него и уже пробираюсь через толпу.

Я невольно поднимаю руку в полусерьезном приветствии, не оборачиваясь.

— Да, да, знаю.

Я пробираюсь сквозь толпу, тяжелый бас музыки вибрирует под кожей, запах пролитого алкоголя и пота наполняет воздух.

Я хочу впустить в свою жизнь людей, которые любят меня, хочу, чтобы они были рядом, чтобы разделили со мной часть моего бремени.

Но я не могу. Не могу вынести мысль, что они будут смотреть на меня, как на сломанного человека.

Как только они узнают правду, каждый раз, когда они будут видеть меня, они будут видеть только разбитую, раздробленную версию меня.