— Девятнадцать бирем? — скривился Эшмуназар. — Немного. Даже у нас их уже пятнадцать, и в Тире столько же. А у библосцов больше двадцати. Но у этих сволочей и с лесом куда лучше, чем у остальных. На наше счастье, Угарит кедром не слишком богат, и он у них далеко в горах растет. Все это очень странно. Чего они еще хотят? Читай дальше!
— Он требует возмещения убытков, величайший, — проговорил писец. — А еще требует выплатить штраф в пять талантов золотом.
— Что??? — царь побагровел, схватил табличку, прочитал, не веря своим глазам, а потом со всего размаху бросил ее в стену. Обожженная глина брызнула веселыми осколками, похоронив все надежды Магона на хорошую торговлю.
— Да они там спятили, что ли? — заорал царь. — Пиши наместнику Бируты(1), пусть готовит корабли и людей. Пиши царям Библа, Тира, Дора, Ашдода, Акко и Арвада! Пусть выйдут на войну вместе с нами. Мы раздавим зазнавшегося дарданца… ну или кто там это письмо писал!
— В Пер-Рамзес будем писать, величайший? — напомнил вельможа.
— Зачем, они и так знают, — произнес царь, но осекся, недобро покосившись на Магона.
Присутствие египтян в Ханаане становилось все более призрачным, но без их помощи торговые города не продержатся и пары лет. Это понимали все. Слишком они еще слабы, и слишком зависят от Египта в поставках зерна.
— Мне думается, государь, — невесело сказал вдруг Магон, — что нужно предупредить наших купцов. В Энгоми догадываются, как вы ответите на их послание. Их охотники выйдут в море еще до заката.
Почтенный купец благоразумно не стал уточнять, как именно в Энгоми так быстро узнают о решении сидонского царя. Ведь это он выпустит голубя с черной ленточкой на лапке, и тогда его корабль преспокойно пойдет домой, имея охранную грамоту самого господина диойкета. И он совсем не разделяет уверенности своего государя в том, воевать с Алассией — хорошая идея. И этот странный визит Рапану… Зачем известному на все Великое море проныре по доброй воле совать голову в пасть льва? Тут что-то нечисто. Магон, имеющий десятки поколений предков-торговцев, не сомневался в этом ни на минуту. Он слишком хорошо знал людей.
В то же самое время. Родос.
Как можно подцепить вшей, сидя в одиночной камере? Теперь я знаю ответ на этот вопрос. Немытая сволота, которая пялится на меня сверху, трясет своими патлами. Никогда еще я так сильно не хотел выпустить кому-нибудь кишки. Я вообще человек не злой, и даже порой слишком мягкий. Но сейчас во мне пробудились самые темные стороны натуры, о которых я даже не подозревал. Я закрывал глаза и словно наяву видел, как моих охранников сажают на кол или распинают, а они плачут и клятвенно обещают постричься наголо, принять ванну и посыпать голову дустом. Только не помогало это. В самый ответственный момент зловредная тварь впивалась в меня с особенной страстью, и я начинал чесаться, как ненормальный, надеясь ее придавить. Тщетно. Вошь, получив доступ к царскому телу, чувствовала себя как в ресторане и в роддоме одновременно. И это сильно сказалось на моем самочувствии.
Кого там у нас заели вши? Папу Пия II, кажется, веке этак в пятнадцатом. Благочестивейший был прелат, вообще никогда не мылся. Вот и подцепил сыпной тиф, который эта дрянь переносит. Интересно, а как от него пахло? Наверное, примерно так же, как от меня сейчас. У нас борьба с насекомыми ведется системно. Одежда прожаривается, а телесная чистота введена в ранг священных добродетелей. Волосы с интимных мест удаляют, воду процеживают и кипятят, а мясо тщательно прожаривают, особенно дичину. Есть медвежатину я запретил отдельной статьей в уставе. Это же ходячий трихинеллёз. А теперь у меня вот такая радость, не дающая подремать по-человечески. О нормальном сне уже давно речь не идет. Скрюченное положение привело к тому, что начало ломить поясницу, и вместо сна я впадаю в какое-то забытье, из которого выхожу внезапными вспышками. Либо спина болит, либо укус особенно сильный. И даже то подобие зарядки, которое я пытаюсь устроить сам себе в этом каменном мешке, помогает мало. Набор упражнений у меня крайне ограниченный.
Я задрал голову наверх и занялся единственным доступным мне развлечением: смотрел, как тучки бегут по небу. Есть еще, конечно, Поликсо с ее душещипательными беседами, но отнести эти визиты к развлечениям нельзя никак. Ей я тоже готов выпустить кишки. Эта тетка надоела мне до крайности. Стокгольмский синдром? Нет, не слышал. Солнце уже село, и она снова приперлась и кряхтит у меня над головой. Это она устраивает свою тяжеловесную корму на чурбаке, с которого согнала собственного стражника. Я ее узнаю даже без слов.
— Ты там живой, царь? — произнесла она привычное приветствие.
Я отвечать не стал, решив привнести интригу в наши отношения. Просто сижу и молчу, пока она озадаченно сопит.
— Эй? — в ее голосе послышалось удивление. — Ты чего молчишь?
