На одном фольварке нам попались пишущие машинки с украинским и немецким шрифтами.На этих машинках Цессарский печатал по образцам любой документ. А Лукин умел мастерски подделывать подпись любого начальника.
Цессарский печатал бумагу,Лукин подписывал, а потом прикладывалась печать, сделанная Струтинским, и получался документ, выданный немцами!
Так были изготовлены документы для Приходько,Струтинского и многих других разведчиков. Мы выдавали документы от городских и районных управ, от частных фирм и даже от гестапо.
И действительно, получались они лучше настоящих.
Однажды произошел интересный казус. Соседний партизанский отряд попросил выдать им какой-либо документ, по которому их разведчик мог бы сходить в Луцк. Мы им дали «командировочное удостоверение», но не сказали, откуда его достали. С этим удостоверением их разведчик ходил в Луцк и благополучно вернулся. Они послали другого, тот тоже вернулся. Надо было еще раз послать, но указанный в «командировке» срок истек. Тогда они уже сами сделали на этом документе продление и подделали подпись. Обо всем этом мне и Лукину рассказал сам командир отряда, когда приехал к нам в лагерь.
– Такой у меня парень нашелся– подделал подпись, не отличишь от настоящей!
Лукин состроил гневную гримасу, вскочил и закричал:
– Это ж уголовщина! Как вы смеете подделывать документы?Я буду привлекать вас к судебной ответственности! Вы подделали… мою подпись!
Командир сначала опешил, растерялся, а потом наша землянка огласилась дружным, долгим хохотом.
Мы столько мастерили документов, что гитлеровцы в конце концов стали догадываться и часто меняли образцы своих бумаг. Но у нас хорошо действовала разведка, и недели за две до введения новых документов мы имели их образцы у себя в лагере. Образцы эти доставляли нам подпольщики прямо из типографии, и мы выдавали новые документы одновременно с немцами.
СВОИХ НЕ УЗНАЛИ
Николай Иванович Кузнецов обстоятельно и подолгу разговаривал со всеми, кто возвращался из Ровно. Он задавал Приходько, Струтинскому, Бондарчуку и Вознюку сотни вопросов.
Но я все еще боялся пускать Кузнецова в Ровно.
– Не стану ж я там шум поднимать, я ведь не Шумный!– уговаривал он меня. – Пройдусь по городу, посмотрю и вернусь. А там уж рассудим, как действовать дальше.
Наконец мы решили его отправить, но не одного, а со стариком Струтинским, который должен был познакомить Кузнецова со своими родственниками.
Готовили мы Николая Ивановича очень тщательно.Вместе со Стеховым и Лукиным обсуждали каждую мелочь его костюма. Мы подобрали ему по ноге хорошие сапоги; по его фигуре был подправлен трофейный немецкий мундир, на который мы прикладывали и перекалывали немецкие нашивки и ордена. Все это делалось втайне от всего отряда. Ведь и у нас мог быть подосланный врагами агент. Поэтому, как ни тяжело было соблюдать конспирацию в условиях лагеря, мы завели такой порядок: никто из партизан не должен знать того, что его лично не касается.
В лагере Кузнецов носил обычную свою одежду. Если он уходил на операцию в немецкой форме, то об этом знали только участники операции.
Подготовка длилась трое суток. Неизвестно, когда Николай Иванович и Владимир Степанович спали. Днем они заняты были приготовлениями, а вечерами и даже ночами сосредоточенно беседовали, прохаживаясь в стороне от товарищей или сидя где-нибудь на пеньке.
В Ровно Струтинский и Кузнецов поехали на фурманке, Струтинский в качестве возчика,а Кузнецов– как тыловой немецкий офицер, ведающий продовольственными вопросами в районе. Так, по крайней мере, были оформлены их документы.
Километрах в восемнадцати от Ровно они остановились на одном хуторе, у родственника Струтинского,Вацлава Жигадло.Узнав, в чем дело, Жигадло сказал:
– Пожалуйста, мой дом в вашем распоряжении. Когда нужно, останавливайтесь, но делайте все осторожно, а то и себя и меня с семьей погубите.
У Жигадло было десять детей. С приходом немцев его семья лишилась большой помощи, которую получала от советской власти по многодетности.
Около самого города Струтинский остановился еще у одного родственника. Здесь Владимир Степанович оставил фурманку,а сам с Кузнецовым пошел в город.
По городу они ходили так: Кузнецов по одной стороне улицы, Владимир Степанович– по другой.
Владимир Степанович потом рассказывал:
– Я иду, оги у меня трясутся,руки трясутся,вот, думаю,сейчас схватят. Как увижу немца или, особенно, предателя-полицейского, отворачиваюсь. Мне казалось, что все на меня подозрительно смотрят,–ведь,думаю, в Ровно многие меня знают. А Николай-то Иванович, гляжу, идет на другой стороне, как орел, как хозяин. Почитывает себе вывески на учреждениях, останавливается у витрин магазинов и хоть бы что. Встретится ему немец, он поднимает руку и громко говорит: «Хайль Гитлер!» Часа четыре водил меня по городу. Я уже ему делаю знаки, утираю нос платком, как условились: дескать, пора, а он себе ходит и ходит. Отчаянный человек!
