По дороге я заглянул к Похитуну. Он валялся в приступе хандры на своей разрытой, неопрятной постели,ворочался с боку на бок,охал, вздыхал, кряхтел и кашлял.
– Мылись? – поинтересовался я, заранее зная, что он не мылся.
– Делать мне больше нечего!– ответил Похитун и повернулся лицом к стене.
«Грязная тварь!» – подумал я.
Похитун был не в настроении разговаривать. Он вчера выпил всю мою водку и знал,что больше у меня нет. Знал он также, что в банный день я не хожу в город и что рассчитывать на угощение не приходится.Я отправился в баню.
В предбанник, совершенно темное помещение без окон, вместе со мной белым облаком ворвался холодный воздух.В лицо пахнуло теплом.Я захлопнул за собой дверь, накинул цепочку, задвинул защелку и начал раздеваться.
Фома Филимонович, раздетый, расхаживал по бане. В чугунном котле глухо клокотала закипавшая вода. Огонь из печи бросал золотые отсветы на стену и лавку, на которой я сидел. Перегоревшие березовые дрова излучали жар. Приятно попахивало смолой.
– Сейчас мы парку свежего поддадим!– весело объявил старик, когда я перешагнул порог бани.
Я остановился. Фома Филимонович откинул железную дверцу, черпнул большим ковшом воду из бочки, нацелился и плеснул ее на накалившиеся камни. С шипением и свистом мощной струей вырвался сухой пар. Он заклубился под потолком, пополз в предбанник. Я присел на корточки.
– Могу еще подбавить,– сказал Кольчугин.
– Хватит и этого за глаза.
– Тогда пожалуйте,– пригласил старик.
Я нерешительно полез на полку, осторожно ступая на скользкие приступки.
– На гору! На гору!–подбодрил меня Фома Филимонович,видя,что я замешкался на предпоследней приступке.
Я собрался с духом и залез на самый верх. Здесь было сущее пекло. Пар пробирал до костей,дышать было нечем. Но я не хотел терять репутации в глазах Фомы Филимоновича,крепился и решил держаться до победного конца. Дед подал мне шайку с холодной водой. Черпая воду пригоршнями, я помочил грудь у сердца и затылок. Немного полегчало.
Фома Филимонович наблюдал за мной, стоя у стены.
– Ну, как оно? – осведомился он.
– Хорошо!– отозвался я.
И в самом деле, было очень хорошо. Я с детства питал неодолимую любовь к русской бане, любил побаловаться паром и испытывал сейчас подлинное, ни с чем не сравнимое наслаждение.
– А еще можно и так,– заговорил дед.–Распариться да в снежок… Поваляться, покататься да опять в баньку. Потом никакая хвороба не прицепится.
– Это уж слишком,– заметил я и поинтересовался:– А ты пробовал?
– Как не пробовать, пробовал, но давно. А вот сын,старшой, тот и теперь…
– Это которого Петром звать?– пустил я первый пробный шар.
– Ага, – машинально подтвердил старик и, спохватившись, уставился на меня испытующе и тревожно.
Откуда я знаю имя сына?
Я продолжал плескаться водой и,как бы не замечая его смущения, продолжал:
– А меньшого зовут Власом?
Фома Филимонович недоуменно воззрился на меня, чуть приподняв лохматые брови. Его лицо, изрытое глубокими морщинами, застыло в неподвижности. Пальцы теребили березовый веник.
– Ты что, оглох?– крикнул я.
– А? Что такое?– Старик сделал вид, что не расслышал.
– Я спрашиваю тебя: меньшого зовут Власом?
– Ну?
– Что– ну? Ты отвечай, а не нукай.
– Ну, Власом. А што?– и похлопал веником по своим жилистым, волосатым ногам.
– Да так, ничего,– невозмутимо ответил я.– Хорошие имена.
– В общем… неплохие,– нерешительно,каким-то чужим голосом проговорил Фома Филимонович, переминаясь с ноги на ногу. Он, видимо, раздумывал над моим странным поведением.
– Почему неплохие– хорошие!– поправил я старика.– Они ведь, кажется, и хлопцы настоящие, не то что их батя.
Тут Фома Филимонович с ненавистью уставился на меня и тихо спросил:
– К чему вы это все, господин хороший?
Я резко ответил:
– Ты не прикрывайся «господином хорошим», не выйдет!..
– Что так?– растерянно спросил дед.
Я решил сжимать пружину до отказа и сказал:
– Так вот,о сыновьях… Ты говоришь:к чему все это?К тому,отец,что хорошими сыновьями гордиться надо!
Фома Филимонович шумно вздохнул. Видимо, собрался с духом и, усмехаясь, проговорил фальшивым, веселым тоном:
– А чего ими гордиться?Нечего гордиться… Сами дралу дали,а батьку-старика с внучкой бросили– как, мол, хотите, так и устраивайтесь! Им-то небось хорошо, плевать на все,живут себе и в ус не дуют. А каково мне? Им, видать, и в ум не взбредет, что родной их батька…
– Да, вот именно,– решительно перебил я деда,– что родной их батька в это время господам хорошим в парной баньке березовым веничком задницы полирует.
Кольчугин дернулся, точно в него выстрелили. Он хотел что-то сказать, но я продолжал:
– Вот сегодня,после баньки, я с большой охотой проведаю твои хоромы, и мы разопьем по чарочке. Не раздумал?
Старик, предчувствуя что-то недоброе, молчал, опустив руки.
– Что же ты молчишь? Перерешил?
– Почему?.. Нет…– неохотно ответил Кольчугин.
