Чаще всего краски не схватываются: выдержав плёнку в проявителе точно указанное в инструкции время, я развешиваю на натянутых нитях фотобумагу, изображения вначале яркие, с каждой секундой становятся бледнее, и не далее чем через минуту исчезают.
Снимок № 2: офисное пространство, запечатлённое из-за приоткрытой двери, в своей привычной будничной суетливости, незнакомые мне люди сидят за рабочими местами, кто-то помешивает кофе в кружке, жакеты развешаны на спинках кресел, бумаги, степлеры и дыроколы разбросаны на столах.
Я слышал где-то, что вместо тиосульфата натрия используют крепкий чёрный чай в качестве фиксатора. Возможно, именно в этом кроется разгадка, почему снимки блекнут на глазах.
Снимок № 3: то же помещение, только пустое, внимание сосредоточено на сизом пейзаже за огромными окнами в пол.
Я запутался. Какая последовательность?
Снимок № 4: скрючившийся на полу мужчина, на вид лет пятидесяти-шестидесяти, он словно стонет от боли, а глаза его переполнены ужасом. От одного его вида становится не по себе.
Да неважно.
Снимок № 5: тот же самый мужчина, присев на корточки, склонился над разгорающимся пламенем, у черепахи, выстроенной из вишнёвого пиломатериала.
Проявитель, антивуалент (бромистый калий), негатив, фиксаж (крепкий чай), зажимки, фотоувеличитель, снова зажимки? Вроде так. Так что, скорее всего, причина всё-таки в чёртовом окошке, из которого сюда проникает синеватый свет, я могу пытаться смотреть туда, но не в моих компетенциях его закрыть – оттуда мне передают всё новые и новые плёнки. Я не успеваю проявить старые, и изображения блекнут на глазах. Затем блекнут люди. Их тени возникают на стене и тут же блекнут.
Для чего же они были сделаны, эти снимки? Не конкретно даже эти, а вообще все. Неужели, чтобы вот так раствориться? Тысячи снимков, тысячи людей. И почему за ними никто не приходит? Никто не протягивает руку оттуда – из окошка. Хоть бы раз кто потребовал вернуть негативы.
Хоть бы разок кто объяснил.
Нет? Ничего.
Снимок № 6: ночь, лестничные проёмы, едва освещённые дежурным светом, в распахнутом окне отражается эфемерный лунный диск, на стене за ним проглядывается фраза «Не курить!», всё переплетено и дышит. Из всей подборки – это единственный снимок, пробуждающий хоть какой-то художественный голод. Проявитель, антивуалент (бромистый калий), негатив, фиксаж (индийский чай со слоном), деревянные зажимки, фотоувеличитель, снова зажимки. На такие в детстве крепилось к натянутым нитям бельё во дворе.
Снимок № 7: приборная панель автомобиля, в размытых очертаниях ночного города угадывается терракотовый скелет моста на проспекте Маршала Жукова.
Ни у кого не висит бельё во дворе.
Снимок № 8:
И всё же дело в чае, очередной отвратительный совет – интернет превратился в помойку.
На набережной Тежу я попытался написать пару строк в рифму, но ничего не вышло: для середины лета слишком сильно дул ветер со стороны океана. В горах Швейцарии, пока мы учились взаимодействовать с вертикальной составляющей пространства, я шутки ради притворялся слепым, открывая для себя истинную природу человека. В Шотландии моё внимание рассеивалось между сподручными предметами и судьбами, в то время как маяк на горизонте безнадёжно пытался привлечь мои помыслы к себе. Претерпевал метаморфозы – буквально раскладывался веером – в Дублине. На ветреном берегу Бальбека мы собирали из камушков шаткую пирамиду утраченных мгновений прошлого. Выковыривали из векового ила византийские монеты со дна вдруг обмелевшего Босфора. На грани голодного обморока мечтали о стейке из мраморной говядины в Христиании. Вместе с ветром гонялись за женскими юбками в Копенгагене. Искали магический театр, а вместе с ним и язык, способный выразить невыразимое, – в типичном немецком городе. Жили одним днём, из вагона товарного поезда рассматривая звёзды на пути в Биг-Сур с другого конца страны. В Киото предавали огню единственный в своём роде образ совершенства. Рыскали по маленьким городкам Вирджинии в поисках чернильного лабиринта. Меня рвало вместе со всеми (всеми!) пассажирами парома во время качки в Ла-Манше. В Париже мы доверяли судьбе нашу встречу: не сговариваясь, выходили из двух разных точек на карте города и пытались найти друг друга без каких-либо подсказок.
Последующий год тринадцать недель три дня и семнадцать часов мы с Лизой провели в бегах, постоянно меняя место дислокации. Мы то бежали отчего-то рука об руку, то я гнался за ней, затем мы вместе гнались за чем-то забытым, и на каждом шагу нас вели блики.
Россия, звёзды, ночь расстрела и весь в черёмухе овраг[233].
