Тут неожиданно подаёт голос Ольга, для которой любое упоминание о матери никогда не проходит безболезненно.
– Потому что наша мама умерла! – отчаянно восклицает моя сестра, стиснув зубы.
Ей всегда тяжело говорить о матери, как и всем нам. И мы стараемся защищать её память от любых нападок, поскольку и так владеем лишь жалкими крохами воспоминаний о ней и не хотим утратить и их.
– Ох, – тяжело вздыхает директор, споткнувшись на ровном месте, – я прошу прощения за своё любопытство! Очень печально это слышать…
Больше он уже ничего не говорит и не лезет к нам со своими пустыми расспросами.
Вскоре впереди показывается круглая площадка в обрамлении неглубоких ниш, в каждой из которых установлено по мраморному или гипсовому бюсту. Здесь три двери, и Андрей Васильевич, выбрав самую непримечательную и обшарпанную, легко распахивает её.
Мы заходим в узкое помещение, заполненное одинаковыми партами и скамейками. Аудитория тянется далеко вперёд и заканчивается двумя высокими окнами, выходящими на улицу. Справа от двери висит старая, зелёного цвета доска с меловыми разводами, рядом ютится кривой учительский стол. Все стены до самого потолка, теряющегося в тенях, увешаны картинами в тяжёлых багетах. Маленькие и огромные, овальные и квадратные – всё это групповые и одиночные портреты, и я, скользнув по ним безразличным взглядом, быстро оглядываю остальной кабинет.
Парты стоят как попало, все они пусты, кроме одной возле окна. За ней сидит молодой парень, который что-то старательно пишет в тетради. Едва мы переступаем порог, он устремляет на нас свой взгляд, в котором читается явное удивление.
Ещё бы он не удивился! Вся наша толпа выглядит сегодня так странно, что, пока мы шли от дома до школы, не было ни одного прохожего, не обернувшегося нам вслед. Тётя Анфиса, несмотря на своё вполне приличное сероватое однотонное платье, надела по совету Инессы широкий пояс с травяными скрутками для окуривания и такой же застегнула вокруг пухлого живота Димы. Лерочке доверили корзину со свечами всех расцветок, а Оля старательно прятала под длинной футболкой закреплённый на поясе шорт чёрный нож. Мне же пришлось нести целый мешок со всей остальной мелочью: перьями, верёвками и нитками, различными минералами и другими предметами, которые могли понадобиться уже на месте. Поскольку никто не знал, что же точно ожидает нас в художественной школе, мы забрали с собой практически половину гнезда, чтобы не пришлось потом бежать обратно за тем, что забыли.
– Ну вот, собственно, мы и на месте! – прокашлявшись, говорит директор, обводя рукой аудиторию, словно в объяснениях нет никакой надобности.
Анфиса проходит вперёд, старательно принюхиваясь и осматриваясь. Она скользит между партами, легко касаясь их пальцами. Мы все неторопливо бредём следом, заглядывая под скамейки и щурясь от яркого солнечного света, льющегося в высокие окна. Практически на всех партах то здесь, то там мы замечаем прикреплённые скотчем белые листы с напечатанными на них предупреждениями:
«Если вы видите ЛИЦА, не пугайтесь! Они скоро исчезнут сами собой».
Везде одна и та же надпись, видимо, оставленная здесь для учащихся.
– И в чём же проблема? – спрашивает наконец Анфиса, когда ей надоедает ждать прилива красноречия у директора.
– Видите ли, как я уже говорил по телефону, у нас тут постоянно появляются лица… – запинаясь, невразумительно бормочет Андрей Васильевич.
– Это я уже слышала, – недовольно говорит тётя, поглядывая на него сверху вниз. – Мне нужны подробности. Где появляются? Что делают? Как вообще себя ведут? Я вам не какая-то дешёвая ясновидящая, догадки строить не собираюсь! Не тяните время, рассказывайте уже нормально.
Анфиса явно не в духе, и нам с сёстрами остаётся только радоваться, что её гнев сейчас направлен на бедного, сжавшегося от испуга директора, сразу растерявшего весь свой задор.
– Они просто стали однажды появляться, и всё, – робко бормочет Андрей Васильевич, опасаясь даже взглянуть на тётю. – Сперва проступали на партах, на полу, на стенах как какие-то оттиски. Рты распахнуты, глаза закрыты, как у иссохших покойников… В первый день ученики перепугались и вообще отказывались заходить в этот кабинет. Впрочем, как и преподаватели…
– Можно без художественных сравнений, – строго произносит Анфиса, скрещивая руки на груди и опускаясь на одну из деревянных скамеек. – Это всё и так ясно. Что было дальше?
– Они стали плавать по воздуху, постоянно перемещаясь в пространстве. Иногда ученики и за целый день могли ни одного лица не увидеть, а на другой – с самого утра слышался визг из аудитории, потому что ещё одну девочку или мальчика напугали лица, вновь и вновь проступающие посреди доски или на скамейке.
Анфиса опасливо косится на скамейку, на которой она сидит. Там никаких лиц нет, но почему-то спокойнее никому из нас от этого не становится. Жутковато, знаете ли, слушать подобную историю и при этом глазами обследовать парты, выискивая любые намёки на призрачные лики.
