– Ладно, сдаюсь, – заявляет наконец Оля. – Не знаю, где он засел, но все наши средства и инструменты до вредителя попросту не достают. Давайте тогда пойдём от обратного.
– А это как? – любопытствует Лера, поправляя заколки на своих коротких светлых волосах.
– Попытаемся избавиться от лиц. Глядишь, найдём след или заставим этого древоточца показаться.
– Да как будто ты знаешь, как от них избавиться! – подаю я голос, скрещивая руки на груди. – Я такого раньше не видела и о подобном не читала. Как заставить исчезнуть призрачные лица?..
– Любому действию есть противодействие! Нужно лишь понять, что им может не нравиться.
– Будь я лицом, – углубляюсь я в рассуждения, – мне было бы очень неприятно, если бы меня стал кто-то обзывать… Когда всё, что у тебя есть – это нос, рот и два глаза, то за неимением чего-то другого поневоле начинаешь ценить их безмерно. И грубые слова уязвляют вдвое сильнее.
Со стороны Димы раздаётся короткий смешок.
– Ну давай! – с сомнением велит Ольга. – Твоя идея, ты и пробуй!
Я приближаюсь к стене, взглядом скольжу по портретам, пока не останавливаюсь на одном, который кажется мне довольно примечательным. На нём изображён высокий рыцарь в потемневших латных доспехах и с длинным мечом. Забрало его блестящего шлема с пышным красным плюмажем поднято, а на месте лица – лишь искажённая криком гримаса с закрытыми глазами.
– До чего же ты уродлив! – несмело начинаю я шептать портрету. – Кожа вся висит, глаза запали, рот огромный, а губы тонкие, как две ниточки! На тебя даже смотреть жутко! Встретишь такую рожу ночью в тёмном переулке – убежишь, сверкая пятками!
Лицо на картине никак не реагирует, будто не слышит. Это распаляет меня ещё больше, и я уже завожусь не на шутку.
– Да ещё к такой страшной физиономии подобрал под стать и всё остальное! Доспехи грязные, ноги кривые – будто по ним кто-то палкой прошёлся! Небось под этими доспехами ещё и такие уродства есть, что неохота даже латы снимать! Ну и висеть бы тебе в самом тёмном углу подвала, а не в центре аудитории!..
Я не свожу с картины глаз, но лицо даже не шелохнётся.
– Ладно тебе, Варька, хватит грязными словами язык пачкать, – поморщившись, просит Анфиса.
– А ещё идеи у тебя есть? – интересуется Оля, с любопытством наблюдающая за мной со стороны.
– Есть одна! – восклицаю я. – Никакому лицу не понравится, если его расцарапать! – Я начинаю корябать портрет своими короткими, но острыми ногтями. Забыла их недавно подстричь – и вот они пригодились!
Краска с картины забивается мне под ногти, но я не обращаю на это внимания и продолжаю свои варварские действия. За учительским столом начинает недовольно ворчать Андрей Васильевич, возмущённый тем, что портят школьное имущество, а вернее – работы его учеников. Но Анфиса лишь шикает, и директор замолкает.
А тем временем моя идея начинает давать плоды!
Изрезанное царапинами лицо неожиданно распахивает глаза и начинает кричать. Нет, даже не кричать, а вопить! Вопить жутко и протяжно, будто его терзает реальная боль. Мне становится так не по себе от этого крика, что я спешно отскакиваю в сторону и замираю на месте, слыша, как ходуном ходит сердце в груди.
– Что ты наделала?! – испуганно пищит Дима, как будто сжимают и разжимают резиновую игрушку. – Ему это явно не понравилось!..
Лица на всех картинах в аудитории поднимают веки, под которыми чернотой сочится пустота глазниц. Из их прежде немых ртов вырывается единый протяжный горестный плач, заполняющий в одночасье весь кабинет. От этого чудовищного воя в окнах звенят стёкла, а маленькая Лера зажимает уши ладонями.
Директор, побелев как полотно, что-то испуганно бормочет со своего места, наполовину спрятавшись за столом. Сидящий в углу парень, едва успев подхватить свой рюкзак, пулей вылетает из аудитории с выпученными глазами.
А через полминуты всё это резко обрывается. Крик замолкает, и лишь последние его звуки ещё дрожат в оконных стёклах и мечутся в прозрачных плафонах люстры высоко под потолком.
Лица одно за другим исчезают со всех портретов в аудитории.
Дома непривычно пусто. Обычно мы стараемся кого-нибудь из членов семьи на всякий случай всегда оставлять в гнезде, но в этот раз Инесса всех нас проводила в художественную школу и сама тоже куда-то убежала. Ближе к полднику в замочной скважине двери нашей детской раздаётся лязганье ключа, и в прихожей появляется тётушка, отряхивая чёрную юбку и блузку от налипшей на неё белой шерсти.
– А, вы уже вернулись? – едва заметив нас, сидящих в комнате Анфисы, спрашивает Инесса, вешая свой медный ключ на шею и убирая его под одежду.
– Ой, тётушка! – Лера бросается ей навстречу, раскинув руки в разные стороны. – Мы сейчас тебе такое расскажем!..
– Да неужели, мой птенчик? – Инесса заключает племянницу в объятья и ласково ерошит её светлые волосы. – Как прошёл сегодня день?
