Анфиса опасливо косится на ту лавку, на которой она сидит. Там никаких лиц нет, но почему-то спокойнее от этого не становится никому из нас. Жутковато, знаете ли, слушать подобную историю и при этом глазами обследовать парты, выискивая любые намёки на призрачные лики.
– А меж тем, – продолжает директор, – занятия-то вести здесь как-то надо было. Аудиторий и так вечно не хватает. Вы не приходили, хотя я звонил постоянно. Но вот ученики наши оказались смекалистыми. Когда все уже поняли, что ничего дурного лица не делают, а только пугают частенько, то ребята решили своими силами от них избавиться.
– Я ведь уже говорила вам давно, что самодеятельность в подобных делах недопустима! – мгновенно взрывается обвинениями Анфиса, вскакивая со своего места, будто ужаленная.
– Я всё это помню, – начинает боязливо оправдываться Андрей Васильевич, на всякий случай отходя за преподавательский стол, чтобы тёте труднее было до него добраться. – Но что я мог сказать детям! К тому же ничего плохого они не сделали. Напротив, их смекалка очень даже помогла.
Анфиса демонстративно фыркает.
– Я правду вам говорю! Дети решили, что раз здесь появляются одни только лица, то, может быть, им нужны тела и головы, которых они лишены. Нарисовали пару картин без лиц, развесили на стенах, и, знаете, помогло ведь!..
Мы все переглядываемся между собой, а Гаврила дёргает за рукав свою мать, но та лишь отмахивается от него.
– Чем помогло? – ядовито интересуется тётка. – Если вы от этих лиц избавились, то зачем нас было дёргать сюда? Или думаете, нам заняться нечем, кроме как сидеть выслушивать ваши истории.
– Так нет же! Лица всё ещё появляются. Просто теперь они возникают лишь на картинах, которые сделали для них наши учащиеся.
Директор обводит стены аудитории руками, и только в этот момент мы замечаем то, что никто не разглядел ещё в самом начале. Все портреты, которыми комната увешана до самого потолка, не имеют лиц – вместо этого на полотнах виднеются лишь пустые серые разводы.
Мне даже становится как-то не по себе. Потому что, едва мы переступили порог, я была готова поклясться, что на портретах присутствовали лица. Неужели это и были как раз те самые призрачные лики? А теперь они вновь исчезли?
– Но мне бы всё равно хотелось, чтобы вы прогнали этих духов или, даже не знаю, как правильно их назвать, приведений, – бормочет себе под нос директор. – Потому что даже на портретах они всё равно выглядят жутко и пугают моих коллег!
Мы всей толпой подходим ближе к стене, разглядывая тяжёлые рамы и шершавые полотна. Судя по количеству картин, здесь потрудилась вся школа: где-то висят масштабные групповые портреты, с других стен смотрят старомодные изображения женщин в пышных платьях, но без лиц, а на некоторых холстах красуются вполне себе современные молодые люди и девушки, но, правда, опять же, с размытыми пятнами краски в районе головы.
– И что мы будем делать? – шёпотом обращаюсь я к задумчивой Анфисе. – Мы никогда раньше с подобным не сталкивались.
– Цыц! – заставляет меня замолкнуть тётя. – Для начала надо бы поглядеть на эти самые лица.
– Вы не волнуйтесь! – сразу же вклинивается Андрей Васильевич, выходя из своего укрытия и опасливо приближаясь к нам. – Скоро они проявятся! Сегодня весь день от них спасу нет. Нужно только чуток подождать…
Не успевает он даже договорить последнюю фразу, как прямо на наших глазах на портретах начинают проступать неясные дымчатые лики, чьи рты искажены в немом крике, а глаза крепко зажмурены.
Я резко отшатываюсь от стены, изумлённая и испуганная одновременно. Вместе со мной в сторону синхронно отпрыгивают Лера и Гаврила. Лица же всё продолжают безмолвно и медленно появляться на портретах, как расплывающиеся пятна гнили. Их становится только больше, и уже через минуту они полностью заполняют собой все стены вытянутой аудитории, застывая на картинах.
– Ничего себе, – выдыхает Гаврила, нервно сжимая и разжимая свои вспотевшие кулачки.
– Как видите, вот так вот у нас обстоят дела… – кашлянув, изрекает директор.
Тётя Анфиса вплотную подступает к ближайшей к ней картине и вглядывается в одно из лиц. Оно не двигается. Совсем. Будто нарисованное, но при этом невооружённым взглядом видно, насколько оно чужеродно на этом портрете.
– Я не
– Я его вообще не ощущаю, – признаюсь я. В аудитории царит лишь едва уловимый дух старой рассохшейся древесины, мела, свежеокрашенных полов и лёгкий металлический запах, но ничего подозрительного.
– Так и я о чём же, – тянет старшая сестра, чуть ли не носом утыкаясь в картины.
– Не может такого быть, чтобы запаха не было, – раздражённо шипит Анфиса. – Вы, пигалицы, совсем не умеете
