- Известный вам подследственный, его как раз доставили... Какого рода признание требуется от него получить? Официальную версию, или как все было на самом деле?
Верховный раздумывал около десяти секунд.
- И то, и другое. И так, чтобы нэ перепуталос...
- Признавайся, падаль!
- В чем меня, собственно, обвиняют? - Лаврентий Павлович как будто со стороны слушал, что лепечут его онемевший язык и будто замороженные губы. - Я вообще не по...
Уж кому, как не ему было знать все приемчики и подходцы следователей, но, однако же, они действовали и на него. Созданная и отлаженная машина дознания практически не давала сбоев вне зависимости от того, знал подследственный ее устройство, или же нет. Уже довольно скоро бывший нарком перестал понимать, в чем он действительно виноват, а в чем - нет. Вины множились, как черви в тухлом мясе, и каждый эпизод - с железной логикой, с такой формулировочкой, что не поспоришь
...- Он еще спрашивает! - На предельно высокой ноте визжал следователь. - Вы слышали? Этот смердючий гад еще спрашивает!!! Ой, не могу...
Откуда только они взяли такого? Кажется, - самолично позаботился о том, чтоб под корень извести в своем наркомате подобных типов. Не иначе - специально разыскали в лагере и привезли ублюдка из числа Ежовских еще кадров. Кстати говоря, Горбатов вполне оценил бы и тон, и речевые обороты орла, что нынче допрашивал Берия. Те же самые, родные. Незабываемые.
"Я неоднократно обманывал партию, руководство страны и самого товарища Сталина. Допускал искажения реального положения дел на вверенных мне участках работы. Это выражалось в умалчивании одних фактов и всяческом выпячивании и подчеркивании других. Это делалось, чтобы продемонстрировать полную успешность моей работы и скрыть ее недостатки и имело целью укрепление моего служебного положения и увеличение размеров власти. Прошу занести в протокол: случаев прямой дезинформации, которая повлекла бы за собой тяжелые последствия, не было ни разу..."
Допросы следовали один за другим, непрерывной чередой, но все-таки ее нельзя было отнести к числу знаменитых "конвейеров". Очевидно, и то, что удавалось получить таким способом, пока что удовлетворяло следователей.
"Я неоднократно злоупотреблял служебным положением, назначая в разработку лиц, могущих угрожать моему служебному положению. Также следствие по делу этих лиц проводилось тенденциозно, с целью добиться ложного признания и обвинительного приговора. В ходе следственной работы мною неоднократно санкционировалось применение недозволенных методов допроса и принуждения к даче показаний. Речь в данном случае идет о товарищах..."
Помимо неизбежной грубости в процессе конвоирования, проявлявшейся в тычках, толчках и редких зуботычинах, Берия практически не били. Он самолично искоренил общепринятую практику, когда каждый следователь по собственной прихоти и в меру собственных сил выбивал признательные показания. Только это не радовало: отсутствие даже умеренного, для порядка, битья "без следов" чаще всего обозначало особый статус подследственного. К таким, при необходимости, просто применялись квалифицированные пытки.
"Также я использовал служебное положение для помещения на ключевые посты лиц, преданных мне лично. Речь идет прежде всего о таких лицах, как... "
- ... и как только земля носит таких вот выродков? Да вся твоя зловонная жизнь - сплошное предательство! Если ты только попробуешь, - слышишь? - только попробуешь что-нибудь скрыть, недостающее расскажет твоя паучья семейка! Твой бездарный выблядок, которого ты устроил аж ведущим констру-уктором! А с твоей сладкой Нино мы поступим и совсем интересно: ты только послушай...
"Под влиянием своего высокого положения я все больше проникался чувством вседозволенности, начал считать себя особым человеком и встал на путь морального разложения. Я принуждал к сожительству многих женщин, в том числе замужних, известных артисток театра, кино и балета. Я вступал в половую связь с несовершеннолетними девушками, но то, что среди них были девушки моложе пятнадцати лет, не соответствует истине, или же мне про это ничего не известно..."
- Ну что ты мне лепишь, мразь? Ты погляди, - следователь потряс перед собой толстенной кипой бумаги, - это все заявления от изнасилованных тобой девушек и их родителей*. Ух, моя б воля, я бы тебя им отдал! Уж они б тебе твои вонючие причиндалы живо открутили! И в жопу вставили!
*Врал. Не было у него заявлений. Не потому что не было фактов или их было мало. Просто с того момента, как стало МОЖНО, прошло слишком мало времени.
Вообще же многое из того, что в прежнем его положении казалось нормальным, естественным, привычным и даже необходимым, будучи перенесено на бумагу, да еще казенным языком протокола, выворачивалось в нечто совершенно чудовищное. То, что было шалостями для высокого сановника, для бесправного арестанта оборачивались самыми тяжелыми, не знающими пощады статьями Уголовного Кодекса. А ведь о главном-то речь пока еще даже не заходила.
