Следователь аккуратно, в одному ему понятном порядке переложил бумажки в толстой папке, закрыл ее, и аккуратно, на бантик, завязал матерчатые тесемки. Закурил, лицо его расслабилось, словно сбросив маску злобного шута, каковым он, по сути, БЫЛ все эти дни, и стало почти нормальным.
- ... И вот что интересно: расстаемся, - а я и не знаю, что тебе сказать. "До свиданья" - слишком зло, потому как не увидимся. "Прощай" - так на хер мне твое, прости Господи, прощение не сдалось. "Всего доброго" - даже как-то слишком, потому что ничего хорошего тебя не ждет совершенно точно. И то сказать, - зачем говорить хоть что-то бывшему человеку?
Серое, какое-то пористое лицо, короткие, будто не успевшие отрасти волосы, черные и с сильной проседью. Не поймешь - какой возраст, от тридцати пяти и до пятидесяти. Невзирая на плохое зрение, за эти бесконечные дни и часы Лаврентий Павлович успел досконально изучить внешность и привычки своего насильственного собеседника.
- Шьто, - вдруг, даже для себя неожиданно проговорил он сиплым голосом, - назад отправят? Или и впрямь дали искупить?
- Знаете, - отпускают! Работой, вроде, довольны, спасибо, говорят, знали, кому поручить, не ошиблись... Правда, - запрет на работу в Органах, милиции, прокуратуре, органах следствия и дознания, жена ушла, ни кола, ни двора: ты, сука, меня хорошо тогда, в тридцать восьмом, подрезал. Но отпускают.
- Лучше нэ обольщаться. Того, кто допрашивал мэня, - вряд ли оставят в живых.
И тогда следователь Губанов В.С неожиданно улыбнулся. Улыбка шла ему как, приблизительно, крокодилу, глаза оставались холодными, но все-таки это была искренняя, настоящая улыбка.
- А-а, ты же ничего не знаешь... А там, на воле, все кру-уто переменилось. Теперь за такое не убивают. Не веришь? И я поначалу не поверил, а потом, гляжу... Не знаю, надолго ли их хватит, но пока - так. Поживу еще.
Дело в том, что им и правда были довольны. Он сумел понять, что от него требовалось. И выполнил волю заказчиков на высочайшем уровне. В кратчайший срок сумел вымотать из подследственного мельчайшие подробности того, как из жадности и ума, властолюбия и твердой воли, честолюбия и невероятной работоспособности, глупости и тонкого психологизма, амбиций и элементарного желания сберечь шкуру множества людей, - очень, кстати, разных! - за десять лет сложилась Система.
Сообщество людей во власти и рядом с властью, позволяющее своим сочленам выжить и, более-менее, процветать. Детали удивительных механизмов по подбору и расстановке людей и оценке их деятельности. И система легких искажений, малых недоговоренностей, чуть заметного лукавства, которая позволяла чиновнику любого ранга выжить, но при этом, в сумме, давала крайне искаженную систему реальности. О том, каким способом очередной контрольный орган со временем встраивался в систему, разбухал и терял эффективность. При том, что прежние, по большей части, тоже никуда не девались.
Бездонная глупость Николло Маккиавелли, первого и, безусловно, лучшего европейского политолога состояла в том, что в его гениальном труде все, что на самом деле делалось властями, было названо своими именами, без прикрас, и подано в предельно систематизированном виде. Он, наивный, ожидал от сильных мира сего благодарности. Вполне закономерно едва уцелел, а труд его относили к числу запрещенных еще лет триста. Так вот материалы следствия оказались чем-то вроде его "Государя", только применительно к реалиям гигантской послереволюционной державы в 20 - 30 годы ХХ столетия. На самом деле начальству нужно было именно это, хотя оно, возможно, и не осознавало этого в полной мере. Но, увидав уже первые протоколы, - осознало. Поощрило, похвалило и дало в помощь некоего Тугарина. Поначалу следователь был недоволен непрошеным помощником, но Вячеслав Андреевич, даром, что военный, оказался мужиком тихим, удобным и вовсе не пытался бороться за главенство. Зато его умение выбрать, рассортировать и систематизировать отдельные факты, собрать из них связный текст, объединенный общим смыслом, были просто поразительны. Обсудив положение, они единогласно решили, что результатом будут два документа: собственно "Дело" со всеми протоколами и подлинниками документов, а также "Аналитическая Записка" плод напряженнейшего совместного творчества двух людей, которые сознательно избегали расспрашивать друг друга о прошлом и фактах биографии. Книга получилась страшной. Против логики содержащейся в ней картины возразить было нечего.
Ему дали отдохнуть от допросов два дня, а потом все началось заново, с новым следователем. Увидав его в первый раз, Берия тут же окрестил его про себя Черным Человеком. Черные, необыкновенно густые, короткие волосы, как плотно натянутая шапка, черные тусклые глаза, черная рубаха и черные галифе. Только китель, без знаков отличия, несколько похожий на пиджак, был пошит из зеленовато-коричневой материи.
- Ну, Лаврентий Павлович, результатами следствия руководство, в общем, довольно. А теперь пришла пора признаваться, как положено.
- Я не понимаю...
