Смутные фигуры становились все отчетливее, товарищи стреляли и он стрелял, но только они все время скользили влево и он никак не мог прицелиться, и только мычал от напряжения, ловя нападющих в прицел. А когда успевал, фигура падала, будто ныряя в слой дымки за миг до выстрела. А на то, чтоб сообразить, толком приготовиться, не было времени, потому что по верхнему краю бруствера. впритирку, стригли струи пуль, и попадали не так уж редко. Ничего не выходило и у пулеметчиков, слишком, неестественно редкой оказалась цепь нападающих, их приходилось выцеливать поодиночке, ну а они — умудрились прижать и пулеметчиков.
И вообще было слишком поздно. «Русся» не только лавировали и стреляли. Нет. Главное — они бежали к траншеям. С тяжеловесным, стремительным напором атакующих буйволов, поневоле вызывавшим страх. Так что вся стрельба, вся попытка отбить атаку от взрыва и до того момента, когда они достигли траншей, длилась буквально несколько секунд. И Тойво вовсе не был уверен, что они попали хоть в кого‑то: кажется, они преодолели поле ВООБЩЕ без потерь. Казалось, они способны уворачиваться, и успешно уворачиваются, от пуль.
Пока он провожал взглядом и стволом других, ЭТОТ вынырнул словно из‑под земли. Громадная фигура в сером пятнистом камуфляже вывернулась, каким‑то диким пируэтом ПЕРЕМЕТНУЛАСЬ через бруствер, на лету всадив две пули в грудь сержанта Эйконена. Нападающий смахнул со своего пути не успевшее упасть тело, как смахивают соломенную куклу, еще две пули — в шею, сбоку, еще одному солдату. Скользнул по траншее, к стрелку, начавшему поднимать карабин, перекинул свое оружие из правой руки в левую, заодно зацепив финна прикладом по подбородок, а правой выхватил у него карабин. Все это время Тойво не шевелился, выпав из поля зрения русского, но и сам не мог ничего предпринять. Он видел, как удар приклада практически снес лицо товарища. Он еще не успел упасть, его голова только откидывалась назад, а русский уже обратился к следующему. Стволом «трофейного» карабина он, на выпаде, ткнул его в грудь, как штыком, с такой силой, что пробил грудную клетку насквозь. Он хрипло выл, как бешеный волк, как сорвавшийся с цепи демон, ни на миг не прекращая стрелять и крушить, как оживший таран, и истребил полтора десятка здоровых, храбрых, обстрелянных парней куда быстрее, чем пресловутый волк расправляется с обитателями небольшой кошары. И настал миг когда Тойво встретился с ним глазми. Он толком не запомнил его лица. Только дико расширенные зрачки и обсыхающую струйку крови из левой ноздри. Не запомнил, потому что в этот миг, как будто не доставало именно взгляда в глаза русского, ХВАТИЛО и ему. После месяцев в бессильном, ежеминутном ожидании небрежной, мимолетной смерти. После многих, многих недель практически без сна, когда слишком ранней побудкой неизменно служили разрывы русских снарядов. После сегодняшнего страшного потрясения от мгновенной катастрофы, этот взгляд был последней каплей. ЭТО не было, не могло быть человеком. Погибельное оцепенение мгновенно прошло: куда там! Враг двигался молниеносно, но неторопливый, обстоятельный Тойво сейчас двигался еще быстрее. Он вылетел из траншеи, как будто им выстрелили, и теперь бежал так, будто на пятках у него выросли крылья, в спину дул ураган, а земля сама бежала навстречу. Зигзагами. Не оглядываясь. Не чувствуя, что по ногам у него течет. Перелетая препятствия, как призовой жеребец на конкуре. И рядом, как на крыльях, летели, изредка подрываясь на собственных минах, его товарищи. Те, понятно, кто уцелел. Подгонял их только редкий, но довольно точный огонь из стрелкового оружия. На самом деле у Свирской Двадцатки осталось не так уж много патронов.
Чего не знали побежденные, так это того, что люди, атаковавшие их этим утром, разумеется, не были ни обычной пехотой, ни даже «обычными» штурмовиками. Группа Кирьянова подбиралась по одному из частей так называемой «тяжелой пехоты», которая сама по себе относилась к «средством усиления». И неуязвимость их объяснялась отнюдь не только уникальным мастерством взаимодействия и передвижения под огнем, хотя, в первую очередь, безусловно этим. Дело в том, что на них мастера 63‑го сделали уже настоящие латы. Не чета «свитерам» в которые был наряжен, по зимнему времени, Марш. Многослойные шлемы с пелериной, закрывающей шею. Протектированные сапоги, защищавшие ноги от многих типов противопехотных мин, брюки из высокомодульной ткани, не пропускавшей осколки, и сложный бронежилет, защищавший не только грудь и живот, но и пах, — посредством широкой лямки, соединяющей переднюю часть с задней, и пропущенной между ног. Защита «держала» винтовочные пули и до девяноста процентов осколков.
