— Доля истины в ваших словах есть, но вполне согласиться с ними я все‑таки не могу. Они слишком цивилизованны для того, чтобы попросту ограбить и стереть Европу в порошок, превратив в козье пастбище, и слишком дики и мало искушены, чтобы поставить ее под эффективный контроль и правильно эксплуатировать. Они попытаются это сделать и неизбежно потерпят неизбежную неудачу.
— Я рискую не дожить.
— Мне легче. Я даже не рискую. Терпенье, Уинстон. Вы доживете до момента, когда время, сейчас так жестко играющее против нас, начнет играть против маршала Сталина и его жуткой своры. Это я вам обещаю, дружище.
— Я последовал вашему совету, и весь вчерашний вечер посвятил попыткам задать нужные вопросы нужным людям. Я узнал слишком много неожиданного и непонятного. Именно поэтому ваш проект последовательного Недеяния, назовем его, если не возражаете, «Христианское Смирение», не кажется мне вполне надежным.
— А он и не является вполне надежным. Просто, на мой взгляд, это единственная линия поведения, при которой ситуация, да, проигрышная, да, позорная, можно сказать, катастрофическая, не стала бы безнадежной. Опыт самой последней истории показывает: пока жива Британия, с Европой не все еще кончено.
— Вы думаете, нам будет достаточно просто смирно сидеть и вести себя примерно, чтобы этот людоед оставил нас в покое?
— А он сам объяснил нам все необходимое. Из чего я делаю вывод, что он все‑таки не настолько умен, как думает сам. Или, может быть, привыкнув общаться исключительно с подданными, просто не имеет достаточного опыта общения с равными себе… владыками. Он не может остановить войну, так сильно мотивированную местью, желаньем отплатить сполна за пережитый страх и унижения, потешить злобу, садизм и похоть. Да ограбить, наконец! Есть и более рациональное желание навсегда исключить исходящую от Германии — а значит, от всей континентальной Европы, от всего Запада! — угрозу. Но он проговорился, что в сложившейся ситуации совершенно не заинтересован продлевать войну свыше совершенно необходимого. Как раз для того, чтобы не допустить дальнейшего усиления военных и директората ВПК. Похоже, они сосредоточили в своих руках необъятную фактическую власть и привыкли к бесконтрольности и значительной безнаказанности. До войны карали кого угодно, за дело и просто профилактически, за то, что стал слишком силен или для того, чтоб запугать остальных. Теперь слишком многое пришлось прощать людям, доказавшим свою эффективность. И они отбились от рук. Ему хочется… да нет, просто необходимо побыстрее закончить войну еще и для того, чтобы заново взнуздать их.
— Кажется, вы еще недавно еще говорили, что они разделаются с нами шутя… Так причем здесь длинная война?
— Бог с вами, — Рузвельт, чуть отклонившись, с явным изумлением глянул на него через очки, — вы меня совершенно неправильно поняли! Наскоро собранный экспедиционный корпус они, да, съедят не поморщившись. Но Канал! Это, неизбежно, весьма значительные потери, огромные подготовительные работы и довольно много времени.
«Вот только у Сталина может оказаться достаточно памяти, чтобы все‑таки, воспользовавшись уникальным моментом, удавить вас, не считаясь с жертвами и не отвлекаясь на сиюминутные соображения. Страшно даже подумать об этом, но на его месте я поступил бы именно так. Искренне поговорил бы с ближним кругом и сумел убедить их. А потом… не знаю, наверное — умер бы. Так что поддерживать и Англию, и персонально тебя, боров, все‑таки придется, причем всерьез» — подумал один.
«А вот то, что без Британии ты потеряешь и Европу, и, пожалуй, все восточное полушарие, и, следовательно, вся эта война окажется для США бессмысленной… нет, лучше сказать не окупившейся, не давшей ожидаемых дивидендов… равно как и то, что не достигшая целей война обозначает войну, по сути, проигранную, ты понимаешь очень даже хорошо. Но успешно делаешь вид, что это только Америка нужна Британии» — подумал второй.
Черчилль неожиданно хмыкнул, его собеседник вопросительно поднял брови.
— Пришла в голову неожиданная мысль: а ведь если бы не Гитлер, русские так и не решились бы на активные действия. Ей‑богу побоялись бы напасть. Так и варились бы в собственном соку, мутили и вредили по мелочи, не зная, чего стоят на самом деле. Проклятый Ади, и тут нагадил. Ничего не может сделать, как следует.
— Что ви морщитесь, Борис Михайлович?
— Да ну, пустяки какие‑то, — с досадой проговорил Шапошников, растирая левый локоть, — локоть вот… Ноет и ноет. Вроде бы и несильно, а покою не дает. Какой‑то там локоть, а вот мешает.
— Надо скипидаром, — наставительно сказал Сталин, — или, может быть, к доктору?
— Попробую. А к доктору, чего с такими пустяками к доктору, ей‑богу? Само пройдет, товарищ Сталин.
— Может быть, все‑таки кого‑то другого? Помоложе найдутся. Что вы все сами дэлаете, пора паберечся, пуст другые паработают.
