— Я не пойду в допросную. — Горбатов, молча смотревший на командующего фронтом, вдруг понял, что Рокоссовский пьян. Он никогда не видел своего умного, твердого, сдержанного командира всерьез пьяным. А теперь он был пьян, и довольно сильно. Не то, чтобы вдребезги, но зато тяжело и скверно. Так бывает, когда человек выпьет по скверному поводу, от горя или нестерпимого беспокойства, а выпивка не пошла впрок. — Я что угодно, но в допросную я больше не пойду. Я лучше сам… Нет, так не годится, решат, что виноват, и застрелился от трусости. Нет, я дождусь, когда за мной придут, перестреляю, сколько смогу, а потом себя… Нет, надо обратиться к солдатам, сказать, что К-константин Рокоссовский — не предатель, и только потом… Нет, так тоже нельзя… Ох-х, я не знаю… Я ничего уже не знаю, я запутался и не знаю, — что мне делать-то теперь? Но в допросную я больше не пойду! Х-хоть они ш-што!
— Ты — того, Константин Константинович, — не горячись… Ничего не было пока, и, может, и не будет. Разберутся.
— Э-э-э, — маршал попробовал иронично улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, — кто б другой говорил, но уж ты-то! Сам — то — веришь? Когда это у нас — обходилось? В тот раз тоже говорили, что разберутся. Два года, — разбирались, суки!
— Да послушайте, — вы. То ли есть дело, то ли нет, но только вы там вообще ни с какого боку! Другие фамилии, а не ваша.
— А какая разница? Они же точно так же не при чём… Их сначала. Меня потом. Но меня — точно. Ему доверили, скажут, а он не оправдал… Затаил змеиную злобу, не разоружился до конца перед этой, как ее? Перед партией перед ихней!
— Не перед «ихней», а перед нашей с тобой.
— Не-е. Не может такого быть, чтобы мы с тобой — да были в одной партии с Берией… У таких, как он, какая-то другая партия. Перед которой я разоружиться должен… Вот им, — он скрутил кукиш и ткнул им куда-то в сторону, — разоружиться! Погляди, — он полез в карман галифе, пытаясь достать оттуда что-то объемное, но, сидя, сделать это было почти невозможно, — во… Это меня разведчики научили.
С этими словами он катнул по столу «лимонку» по направлению к Горбатову. С детонатором, с кольцом, все чин по чину.
Похоже, любые разговоры были сейчас бесполезны. Перед ним сейчас сидел не человек, которого он хорошо знал, а только руина былого человека. Это было больше всего похоже на какую-то гнусную ворожбу: злой колдун прошептал несколько перекошенных, вывернутых наизнанку слов, и от большого, сильного человека испытанной храбрости осталась пустая оболочка, набитая горькой пылью.
— Понял? Только ш-шнурок привязать к колечку, — и х-хрен они меня возьмут! И самим, поди, достанется! А!? Как ты думаешь? Достанется!?
В его стеклянные глаза смотреть было и страшно и стыдно, но тут лихорадочное возбуждение, вызванное классной выдумкой, прошло, уступив место депрессии и пьяной тоске. Маршал уронил голову на руки, бормоча что-то вроде:
— Опять! Опять то же самое, да когда же они, суки, уймутся!!! Зачем?!
И тогда на командарма вдруг снизошло спокойствие. Он понял, что надо сказать и, заодно, сам обрел внутреннюю опору. Не бог весть что, но лучше, чем никакая.
— Вы, товарищ маршал, не о том говорите. Совсем, как говорится, не в ту степь. До нас дошли сведения, что кучка высокопоставленных негодяев, обманувших Верховного, вошла в сговор с иностранной разведкой и готовит неслыханное предательство. Это враги. Такие же, как фашисты, даже хуже. В таких обстоятельствах подчиниться им было бы прямым преступлением. Мы должны их уничтожить. Это наш прямой долг, как солдатов. Это — главное. Константин Константинович! Слышите? Никакое они не начальство, а враги! Враги. Вот главное! Наймиты иностранных разведок!
— А?!
