— Позвольте. Но вы несколько лет провоевали среди русских летчиков. Очевидно, что трусливый пилот — не пилот. Неужели этого времени не хватило, чтобы прийти к определенным выводам? Попросту, — они хорошие пилоты?
— Я думаю, примерно такие же, как любые другие. Долгое время казалось, что люди люфтваффе несравненно превосходят их по всем показателям… но в итоге каким-то образом разгромленными оказались именно немцы. Превосходство оказалось естественным следствием длительной подготовки и боевого опыта, полученного в конфликтах небольшого масштаба, но в большой войне побеждает тот, кто успеет подготовить больше пилотов, способных выполнять рутинную, каждодневную работу. Ее на самом деле не менее девяносто пяти процентов. Русские этого добились. А средний уровень элитных частей русских, их общую боеспособность я склонен оценивать очень серьезно. Только это ничего не решает и не дает ответа на ваш вопрос. Русские с большим трудом отваживаются на самостоятельные решения, но, поскольку они уже собраны в большую массу и имеют командиров… Рекомендую готовиться к худшему. К самому худшему.
— Сколько «теноров» в наличии? Чтоб заправленные и с экипажами?
— Два.
— Поднять по боевой тревоге их и всех зенитчиков. «Тенорам»: пусть держат сектор от двух до пяти. Радиус — двести. Зенитчикам — сектор от часа до шести, позиции в километре от внешних обводов. Локаторам — круговая. ВСЕМ локаторам. И чтоб ни одна муха!
— Да как…
— Да как хотят! Ладно — сто восемьдесят… Дальше: каждому придать пару «бесов», для начала, и чтоб сменная пара — на земле, заправка, экипаж в кабинах. Тревогу объявил?
— Так точно!
— Тогда дальше… сколько «теноров» всего?
— Вместе с теми двумя — девять.
— Все заправить. Всем — полный боекомплект. Пилот, оператор радарной установки, радист, — как минимум. Постоянно держать в воздухе шесть, как доведете, — сектор с двенадцати и до семи. Радиус — триста. И где хотите, — но родите мне стрелков!
— Да искать-то чего?
— Не пропускать никого вообще. А ждать в первую очередь «десятки», «шестерки», «тэшки». Маловероятно, но все «бостоны», что будут прорываться в секторе, сажать тоже. При сопротивлении, даже при простом отказе подчиниться, — огонь на поражение. Остановить любой ценой. Это касается и «теноров». Любой ценой. Вплоть до тарана, если не получится по-другому.
— Передал. А бункер, — он спасет?
— В него попасть труднее. Этих карт, по-моему, ни у кого нет. Без привязки, без тренировки, при том, что воздушные коридоры у нас как положено: узкие и все в стороне. Как раз для того, чтоб кто попало не видел, где что расположено, да как оно выглядит сверху. Нереально. Разве только случайно. Он и заводоуправление-то навряд ли найдет. Вот только мы не знаем, что за пакость они везут. Может, она весь завод снесет. Может, вообще не сработает.
— Может, — вообще ничего не везут?
— Не может. Наука этого не допускает. Иначе он не позвонил бы. Заблудиться — может, упасть — тоже, а не вылететь — нет.
После появления промышленников дискуссию, в значительной мере, пришлось начинать заново, благо размеры командного бункера позволяли вести полноценное заседание. Они были куда более перепуганы и недоверчивы, поскольку, по естественным причинам, не знали подробностей, а непонятная воздушная тревога только добавила смятения.
Но это были солидные, испытанные люди. Страшно мешали накопившиеся между ними личные счеты: генералы успели договориться о неком моратории на такие вопросы, а вот они этого времени не получили.
Человек, который, в значительной мере, был причиной этих счетов, сложной вязи ревности и соперничества до ненависти, с удовольствием слушал их бесплодную, как у базарных баб, перебранку, но расчеты его не оправдались, потому что на самом деле они не были базарными бабами. Промышленники, наступив на горло своей собственной песне, все-таки договорились: прежде всего гарантии от арестов и отстранений, а потом все прочее. Сейчас или потом. Ключевым вопросом, не терпящим отлагательства, и без которого бессмысленно было бы все остальное, стало пресловутое «Соглашение о совместной охране», неопубликованное, но зато свято соблюдавшееся на практике, поскольку это был вопрос жизни и смерти каждого из присутствующих. Реформы, проведенные в этот день, по сути, всего-навсего оформляли и обеспечивали реальность его содержания. Хорошо, что договоренность была достигнута, потому что в противоположном случае Александру Ивановичу пришлось бы настоять. Понятно, что это был бы наихудший вариант, которого следовало избегать всеми силами.
Внешне реформы не несли ничего нового. НКГБ вновь, как уже бывало, отодрали от НКВД. Государственный Совет Обороны вновь превратили в Государственный Совет Труда и Обороны, как десять лет назад, то и другое мотивировали близким концом войны. Структуры государственной власти и до этого постоянно сливались-разделялись, разукрупнялись, выделяя новые конторы в соответствии с требованиями времени, народ к этому привык и ажиотажа не проявлял.
Но, в данном случае, смысл был.
