Дело в том, что с самого начала аудиенции рядом с Беровичем сидел какой-то округлый гражданин. Он был примерно одних лет с профессором или, может быть, чуть постарше, в разговор не вступал, зато все время улыбался. Улыбка выходила благодушная, широкая и щедро демонстрировала богатый набор золотых зубов. Поначалу Мирону Семеновичу показалось, что он где-то видел это лицо, потом он в этом убедился, но виду не показал. На всякий случай. Дело в том, что он, в общем, знал судьбу этого человека. Слишком типичную у ему подобных. Поэтому он относился к людям, которых так запросто не узнают. По многим и самым разным причинам. Теперь, когда ему потребовалось резко сменить ход и сам тон разговора и он решил-таки, что возобновление знакомства ему ничем особенным угрожать не может, предпочел узнать. Нахмурился, как бы в усилии узнавания.
— Мужчина… Мне показалось, или вы-таки Яша Саблер?
— Меир. — Жирным голосом проговорил округлый. — Взаимно, Меир. Когда кажется еврею, это вдвойне тяжело, потому что таки бесполезно креститься. И это надо еще раз удвоить, если евреев двое, и обоим кажется.
— Яша. Но до меня доходили слухи, что вас отправили куда-то туда.
— Мсье Вовш, если вам скажут за солнце, что оно взошло, вы и это назовете слухами? Я и сейчас там, а вот если вам кто-то скажет, что я где-нибудь тут, то это как раз и будет слухи, и можете смело плевать ему в глаза два раза. А если этот поц обидится за второй раз, можете сходу отсылать его ко мне. Все равно не пропустят.
— Поправьте меня, если я ошибаюсь, Яша, но «там» — это при вон том юном недоразумении?
Он бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Сани, даже не глядя на него, как будто тот был предметом мебели.
— Трудно сказать точнее, мсье Вовш.
— Мои искренние соболезнования. Но тогда при случае передайте ему, что он безнадежен. И что в диагнозе я не сомневаюсь. Это не лечится.
— Почему бы вам, — с явным удовольствием спросил Саблер, — не сказать ему самому?
— Потому что я не имею горячей любви к разговорам за жизнь с олигофрэнами. Или я железный, чтобы, за разговором, как-нибудь совершенно случайно не плюнуть ему в его бесстыжие гляделки?
— Декабрь месяц, Меир. Тогда стукнет восемь лет тому, как. Если ты уже не знаешь, так я тебе скажу: за это время может набраться довольно-таки много слюны.
— Мсье Саблер, кроме меня вам никто этого не скажет, но вы святой. Как вы вытерпели это, не приняв одну из этих своих роскошных пилюль? Ну тех, что лечат все, сразу и навсегда? А, лучше того, как вы смогли удержаться от противоположного решения?
— Вы не поверите. Сколько раз я стоял и задумчиво смотрел на пилюли, и был уже совсем готов, но он как рулетка: никогда не знаешь, что выкинет в следующий раз. А еще это так же глупо, и так же незаметно пролетает время, и есть только одна разница: что до мине, так я-таки не угадал ни разу.
Саня, поначалу совершенно ошалев от творящегося на его глазах действа, теперь не без любопытства наблюдал, как два старых негодяя, выпив кровь, следом сгрызли его бренные остатки, и теперь самозабвенно пляшут на обглоданных костях.
— Но ты-то, ты-то, — ты же все понимал? Почему ничего не сделал? Мы ж не то, что морфий с омнопоном, вонючий кофеин покупаем за золото! Камфару! И всего в обрез! А в это время два чокнутых алхимика сидят на целой горе этого самого золота и лепят из него ночные горшки чтобы уже торговать ими вразнос.
— Не забывай, что я — там. Ты там не был и тебе не понять, но там как-то не принято что-то делать без приказа. А еще мы делали самолеты, и нам этого вполне хватало.
— Когда человеку, — нормальному человеку, говорю вам, а не идиёту, — не хватает рук, он берет помощника.
— Мы брали. И помощники тоже начинали делать самолеты. Ежедневно в три смены, Меир.
— Хорошо, Яков Израилевич. Я генерал, и поэтому не делаю в три смены самолеты. Я сыщу свободный вечерок, чтобы-таки поставить где надо правильные вопросы.
— Справедливости ради, Меир. Совирид — все-таки не без нашей подачи.
— Это хорошо. Но это даже не сотая часть от того, что могло бы быть. И противнее всего то, что ты понимаешь это лучше меня. А вы, недоумок, — он слегка довернул взгляд на Саню, но так все-таки, чтобы не глянуть прямо, — ждите. Оргвыводы я вам обеспечу. Гарантирую.
Когда гость вышел, Саблер сделал жест в сторону закрывшейся двери и проговорил:
— Он обеспечит. Если ви никогда не задумывались об мочевом пузыре, — и дай вам бог никогда о нем не задумываться, — так я вам скажу: на этом свете у каждого мочевого пузыря есть его счастливый обладатель. И ни один из них не откажет доктору в маленьком, безобидном одолжении…
— Это ясно, — досадливо сморщился Саня, — ты лучше скажи, что ему надо?
— Ну, если совсем просто и чтобы ты сразу понял, то он хочет влезть на твоем горбу в рай. Только сейчас он сердится и понимает это не до конца и не вполне ясно. Через час остынет и додумает эту хохму до конца.
— Тогда, если можно, поподробнее. Я тоже люблю додумывать до конца.
