И как обрек, проклятый. Идея действительно оказалась красивой. Более того: эксперимент наглядно показал ее справедливость. Вот только толку с того оказалось чуть. Образец защиты нового типа, будучи помещен в узкий тоннель экспериментального проема (в просторечии «амбразура») снизил поток проникающей радиации по гамма-лучам и нейтронам так, как будто имел в толщину не шесть миллиметров, а, по крайней мере, шестьсот. Точнее судить экспериментатор не брался, поскольку имелись также и качественные различия экранирующего эффекта нового материала по сравнению с классическими экранами сходного химического состава. А потом радиация сожрала образец. От упорядоченности «Косого Слоя» остались рожки и ножки. Уже через полчаса показания счетчиков в заэкранном пространстве начали расти, а с определенного момента падение экранирующих свойств образца пошло по экспоненте. Нелюбов впоследствии шутил, что не знает лучшей иллюстрации термина «блистательный провал».
Он смотрел на сгоревший образец и молча дивился мере своей собственной глупости. Явление радиационной коррозии материалов он неплохо изучил на собственном опыте, а первые описания появились еще аж в довоенной иностранной периодике. А теперь он никак не мог взять в толк: с какой это стати он решил, что она не будет действовать на его «упорядоченный» экран? Работу он все-таки сделал, поскольку, по большому счету, эксперимент нельзя было счесть неудачным, а работа смежников из «Степмаш»-а — так и вообще заслуживает восхищения. Они же не виноваты, что заказчик у них дурак.
На протяжении нескольких следующих месяцев он постарался выкинуть нелепую историю из головы, — как по причине крайней занятости, так и «общим» соображениям. Решение интересное, имело полное право на апробацию, но практического приложения иметь Не Мо-Жет. Все! Забыли. Хотя и жаль все-таки. Тем не менее в голову, порой, приходили всякого рода диковинные конструкции, вроде медленно протягиваемых лент из «Косого Слоя», и прочие глупости. Крайне дисциплинированный человек, Илья Константинович, приняв решение, мог заставить себя делать что угодно, даже не думать об определенных вещах. Тем не менее, некоторые впечатления как будто страгивали что-то у него в мозгу, и он только не мог сообразить, — что именно. Всякие мелочи, даже стыдно вспомнить. Зрелище битумного цилиндра на стройке, упавшего с высоты: он раскололся, как колется камень, стекло, фарфор, образовав пластинчатые осколки вполне нормального вида, с острым сколом, волнистой поверхностью. Вот только потом иные из них провисли, стекли, сгладились и оплыли, как положено жидкости, хотя погоды здесь, в октябре, стояли холодные.
Результатом стала очередная нелепая мысль поутру, спросонок. Вот если бы «Косой Слой» — да еще тек бы. Вещь, нелепая по определению, постольку, поскольку жидкость — и есть хаос, молекулы, свободно движущиеся друг относительно друга, без прочной связи между собой. А глыба битума? А то же самое стекло, в конце концов? Поняв, что на этот раз от засевшей в голове мысли отделаться не удастся, он решил обратиться за помощью по знакомому адресу. Благо, контакт уже налажен, а Берович производил впечатление человека, который не откажется помочь, если к нему обратятся по делу. На этот раз пообщаться удалось поосновательнее.
— Вы меня удивляете, — сказал Александр Иванович, — есть такие вещества. Так и называются, «жидкие кристаллы». Известны, между прочим, полвека. Ладно я, студент прохладной жизни, но вы-то, вы — кандидат физико-математических наук и, говорят, без пяти минут доктор.
— То-то и оно, что кандидат-доктор. Слишком большой соблазн знать все — ни о чем. Больно уж далекая тема. Но к делу: с реализацией — поможете?
— Не выйдет, — ответил Саня, — после вашего рассказа я понял, что тема серьезная. Между делом поднять не получится. Давайте чин по чину, официально, лаборатория, люди, финансирование. А я, со своей стороны, что могу, то сделаю. И других заставлю.
