— Я боюсь тебя, Одрис, — прошептал Хью, когда она, отдыхая, устроилась на нем.
Она не ответила, но вскоре Хью почувствовал, что его грудь мокрая, и понял, что она плакала.
— Я не хотел обидеть тебя, — вздохнул он, но она все еще ничего не говорила, и он не знал, как ее успокоить.
Медленно, неохотно она поднялась с него и встала у кровати, протягивая ему руку. По щекам ее текли слезы, но она ничего не говорила. Она отступила, когда Хью подошел и хотел обнять ее. Одрис заставила его выпрямиться и следовать за ней. Пока они шли через комнату, он смотрел на нее, сожалея, что сказал ей обидные слова. Он искал способ, чтобы успокоить боль, которую ей причинил. Вскоре она подошла и повернула его лицо так, чтобы его глаза смотрели на первую часть гобелена.
Затаив дыхание, он созерцал красоту картины, и постепенно начал понимать, что эта картина как-то связана со слезами Одрис. Он тщательно рассматривал ее, но не мог увидеть ни в величественном звере, ни в приветствии, посылаемом девушке в башне, ничего, что могло бы испугать даже самого робкого человека. Затем он увидел, что этим сюжет картины не исчерпывался. Он чуть было не расплакался над радостью и доверием, которые соединяли девушку и единорога, гуляющего по залитому солнцем лесу, но он не позволил своим глазам задержаться на этой счастливой части картины, так как знал, что не она явилась причиной тревоги Одрис. Когда он посмотрел на третью часть, спазм сдавил ему горло, но теперь он был вызван болью.
— Я никогда не причиню вред Джернейву! — закричал Хью и замолчал в смятении. Он сознательно не думал о себе как о единороге, пока не услышал свои собственные слова.
— Ты можешь это сделать, но не по собственной воле, — мягко согласилась она.
— Почему ты соткала это? — спросил Хью резким голосом.
Одрис покачала головой:
— Не по моему желанию. — И затем, помедлив, когда Хью отступил назад и смотрел на все три панели, она спросила:
— Ты знаешь, что это означает?
— Конечно, нет, — рявкнул Хью. Ему хотелось строго спросить, почему должна что-то означать нелепая картина, сотканная глупой девчонкой, которая даже говорила, что не всегда знает, что ткет. Но он не мог этого сделать. Было что-то притягательное в серии этих картин и тонкая лесть в изображении изысканной дикости зверя. Он отвел взгляд от картины и снова посмотрел на Одрис: — Ты мне очень нужна, но я не настолько глуп, чтобы считать, что тебя можно завоевать, только захватив Джернейв. Я и правда не вижу, чем бы я мог угрожать Джернейву, твоему замку, но я уйду и больше не вернусь сюда…
— Возможно, это вообще ничего не означает, — заплакала Одрис и ухватилась за него. — Когда я начинала работу, я хотела только создать прекрасную картину-сказку.
Хью снова внимательно посмотрел на три полотна. Одрис сказала именно то, что он хотел услышать, но ему пришлось полностью отказаться от этого. Что бы она ни намеревалась сделать, но она создала более чем сказку.
— Это неверно, — сказал он. — Эта третья не принадлежит…
— Я знаю. Я знаю, — жалобно согласилась Одрис. — Я не хотела делать ее. Два фрагмента — приветствие и встреча — и на этом должно было все заканчиваться.
— Нет, — медленно сказал Хью — это красота и радость, но это не конец легенды или даже сказки. И эта угроза тоже не конец истории. Посмотри, девушки нет в окне.
— Никакой девушки больше нет, — прошептала Одрис. Он был напуган. Он внимательно посмотрел на нее и потом, обхватив руками ее лицо и приподняв его, он нежно ее поцеловал.
— Свет жизни моей, неужели ты боишься, что я отвернусь от тебя и причиню тебе боль, потому что ты отдала мне свое тело и ты больше не девственна? Это ведь легенда: но, любимая, я — не единорог. Это не мое настоящее имя. — Он повторил то, что архиепископ ему рассказал о смерти матери.
Мокрыми от слез глазами она посмотрела на него:
— Мне бы хотелось верить, что я соткала картину, и в ней отразился только мой страх, но я никогда не думала и у меня не было ни единого сомнения, что ты перестанешь нежно любить меня.
— Страх может быть в твоем сердце, но ты не должна бояться.
Он обнял ее и нежно прижал к себе. Он и сам не верил в то, что сказал, потому что Одрис не были известны предательство и вероломство и невозможно бояться того, чего не испытывал и что тебе никогда не угрожало. Все окружавшие Одрис и дорогие ей люди любили ее и лелеяли, даже Бруно, который годами не появлялся в Джернейве, был ей предан и никогда не забывал послать весточку, где бы он ни был и когда только мог. Она никогда не видела, как люди оставляют друг друга, думал Хью, по крайней мере в ее окружении. Сэр Оливер, возможно, не очень любящий и ласковый муж, но, если бы, кроме жены, у него была бы еще женщина, то она не жила бы в Джернейве. Хью вообще сомневался, что у сэра Оливера может быть любовница — женщины для него не представляли интереса, да и обстановка в Джернейве была бы неподходящей для похотливого хозяина. Тем не менее, если он мог успокоить Одрис, предположив, что она боялась, что он может перестать любить и ласкать ее, он был готов поддержать эту мысль.
