— Иногда невозможно разобраться в своем собственном сердце, — добавил Хью. — И, кстати, ошибочно судить о незаконченной… — внезапно он замолчал, потому что Одрис закрыла лицо руками и заплакала:
— Я не хочу ткать следующую картину — дрожащая, она стояла около него, и он обнял ее — Я боюсь…
— Тогда и не надо ткать, любимая, — успокаивал он ее.
— Я не могу не делать этого, — вскричала она. — Это преследует меня. Я не могу не ткать. Если бы ты знал, как я боролась с собой, чтобы не ткать последнее полотно.
— Но почему? — мягко, нежно спросил Хью, хотя на сердце у него было тяжело. Он знал, чего боялась Одрис. Она боялась, зная, что может быть изображено на последней картине. А не лучше ли не знать заранее, чего надо бояться?
— Одрис, ты говорила мне, что твое полотно показывает то, что ты видела, слышала и узнала, и все это соединилось внутри тебя и независимо от тебя. Если это так, то, должно быть, здесь отображены все твои опасения и страхи.
Она перестала плакать и затихла в его объятиях, прижав голову к его груди:
— Как бы то ни было, ты больше не приедешь в Джернейв, разве это не так?
Хью, колеблясь, сказал:
— Я не приеду снова — это правда. Но я не думаю, что представляю какую-нибудь угрозу для Джернейва. Время от времени нас предупреждают о чем-нибудь, и было бы глупо намеренно не замечать эти предупреждения. Но это совсем не значит, что я тебя оставлю, Одрис. — Он снова обратил к себе ее лицо и улыбнулся ей: — У тебя от слез покраснел нос, и это глупо. В любом случае мы должны были расстаться до тех пор, пока я не завоюю права называться твоим мужем.
— Но в Нормандии нечего завоевывать! — воскликнула она — Не уезжай от меня так далеко.
— Да, дорогая, я не уеду, — заверил он ее и нахмурился. — По крайней мере я не уеду, пока король не вернется в Англию, но я думаю, что это маловероятно. И первое, что я сделаю, так это попытаюсь узнать, есть ли у меня другое имя, кроме Лайкорн. Когда я приеду к твоему дяде и попрошу у него твоей руки, я должен буду иметь доказательство, что я не сын человека низкого происхождения. Я всегда боялся, что, возможно, именно по этой причине моя мать вынуждена была умалчивать имя ее мужа. Но я не забыл, что ты говорила о вероятности того, что моего отца считали врагом Генриха, и, возможно, он умер в тюрьме или был казнен. Но в любом случае эти несколько недель, пока я буду ждать известий о действиях короля, мне стоит заняться расследованием.
— Ты возьмешь Мореля и будешь писать мне? — спросила она, сомкнув руки вокруг его широкой груди. Ее глаза смотрели умоляюще на него.
Сначала он поцеловал ее покрасневший нос и потом страстно ее губы.
— Да. И, хотя я не смогу приехать к тебе, мы расстаемся ненадолго. Я клянусь тебе в этом.
Хью произнес эти слова суровым голосом и, сам того не осознавая, напугал Одрис. Она «слышала» и то, что он не произнес вслух. Она понимала, что он посвятил свою жизнь ей, и главной целью для него было завоевать ее, и он лучше умрет, чем не достигнет этой цели. Для Хью такая жертва ничего не стоила, потому что он был готов к этому каждый раз, когда сражался рядом с сэром Вальтером, и это было частью его долга, потому что он возглавлял охрану Тарстена. Сэр Вальтер никогда не нуждался в столь отчаянной защите, и поэтому Хью не подвергался опасности; кроме того, на кортеж архиепископа никогда не нападали. Но, если бы необходимость все-таки возникла, Хью сражался бы насмерть, чтобы защитить Сэра Вальтера или Тарстена. На самом деле, хотя голос Хью и звучал сурово и решительно, его клятва доставила ему большое удовольствие; в этот раз он предвидел, что получит большой приз, который был гораздо дороже удовольствия, полученного от хорошо выполненного долга.
Что беспокоило Хью, так это гобелен. Он пообещал успокоить Одрис этой ночью и похоронить свои собственные опасения за нее, но остаток странного страха, который он испытывал в темном зале, снова охватил его. И не потому, что Одрис околдовала его. Это было что-то большее. В Одрис было все же что-то такое, что отличало от других. Она могла чувствовать такие вещи, которые другим людям не дано было знать, например болезнь короля. Итак, покидая Джернейв на следующий день, Хью поклялся, что он никогда и нигде не произнесет название замка и не заговорит о нем, чтобы не накликать на него беду. Клятва была только данью настоящему страху Хью. Он понимал, что единственный урон, который он мог причинить Джернейву, — это лишить замок сердца — увезти оттуда Одрис. Когда эта мысль пришла ему в голову, он прогнал ее прочь и навсегда похоронил ее. Могут пройти месяцы, а возможно и годы, прежде чем он сможет позвать Одрис. Пока это время не наступило, сказал он себе, Джернейв не должен беспокоить его.
