Когда раненый гонец из Тревика сообщил о нападении шотландцев, Хью уже почти не сомневался, что речь идет не об обычной грабительской вылазке окаянных горцев, а о чем-то гораздо более серьезном: королю Дэвиду надоело ждать Глостера и он решился ударить по соседу, полагаясь лишь на собственные силы и на то, что король Стефан, увязший по уши в выяснении отношений с мятежными баронами, бесчинствующими на юге, обратит внимание на то, что творится на севере лишь тогда, когда предпринимать что-либо радикальное будет уже поздно. И вот теперь, когда дозорный сообщил о том, что шотландцы подступают к Хьюгу, это «почти не сомневался» превратилось в мрачную уверенность: шотландцы наступают, это их передовой отряд.
Отправив гонцов, молодой рыцарь поспешил следом к воротам замка, чтобы лично оценить обстановку. На крепостных стенах царило полное молчание, как он и приказывал: Хью предпочитал не рисковать тем, что кто-либо из расхрабрившихся слуг, ляпнув что-либо лишнее, даст знать неприятелю о плачевном состоянии обороны замка. Лишь Одард, приглядевшись к нахлынувшей из леса толпе, удивленно присвистнул и тихо сказал:
— Это не регулярная армия. Это отребье. Их там, похоже, не больше сотни. Прикажите, милорд, и я поучу их уму-разуму, навек зарекутся шастать по чужим замкам.
Если бы Одард не поспешил с этим замечанием, Хью сгоряча высказал бы нечто в том же роде — настолько живописно выглядели эти дикари в кильтах: из-под кожаных шлемов свисают длинные черные космы, разноцветные грязные и рваные плащи разлетаются крыльями при каждом резком движении, и вся эта бесовская свора суетится над сухим рвом, вытаптывая посевы, и верещит благим матом, выкрикивая некие злобные ругательства или угрозы, — Хью не знал гзллоуэйского, поэтому улавливал лишь общий их смысл. Одард своей скоропалительностью оказал ему, однако, услугу, предоставив возможность подумать, и Хью покачал головой.
— Как, по-твоему, они прорвались в замок в Белей? — спросил рыцарь. Этот вопрос занозой торчал в его мозгу еще с тех пор, как он выслал людей на стены. Белей немногим отличался от Уорка — такой же деревянный замок в старинном стиле, но даже если это так, внешние стены всегда служили и тому, и другому надежным заслоном от любого неприятеля. — Все тут не так просто, — пробормотал он, наблюдая за беснующейся в бессмысленной ярости толпой, — варвары, основательно вытоптав хлебные ростки, принялись жечь хлева, сараи и прочие хозяйственные строения. — Там они, наверное, тоже плясали, а в лесу или среди холмов затаились и ждут еще несколько сотен? Эти оборванцы — шушера, на них не стоит пока обращать внимания. Давай-ка подождем до утра. А этих — так, между делом — пощупаем с помощью баллист, когда стемнеет и они рассядутся у костров.
Одард чуточку насупился, когда Хью произнес первые слова. Его, видимо, удивляла нерешительность рыцаря, но к тому моменту, когда тот закончил отповедь, морщины на лбу старого воина разгладились, а брови заняли прежнее положение.
— Верно, милорд! — воскликнул он. — Этим мы проучим их не хуже, чем прямой вылазкой.
— Дай-то бог, — сухо ответил Хью, чьи сомнения лишь укрепились после того, как были выражены словами. Тут он вспомнил, что вскоре покинет Хьюг, если представится, конечно, такая возможность, и в нем всколыхнулось желание объяснить старику, что конкретно его тревожит.
— Прикажи своим людям молчать и внимательно слушать, когда выпустят первые снаряды. Если услышат визг и стоны, — прекрасно, на то и рассчитывали. Только, сдается мне, у ближайших к нам костров вообще никого не окажется — их разожгут как приманку, чтобы выманить нас наружу: вдруг клюнем и выскочим, чтобы застать их врасплох, подкравшись во тьме кромешной, пока они пируют или отсыпаются. И уж тогда-то нам не поздоровится, они не только зададут нам жестокую трепку, но и постараются ворваться в крепость на наших спинах.
— Вы, милорд, я вижу, считаете их хитрыми, аки лисы, и коварными, аки гады ползучие, — пробормотал Одард, и его голос был сухим и бесстрастным.
Старик, судя по всему, не верил в то, что пытался втолковать ему Хью, но выучка, приобретенная на многолетней службе у сэра Лайонела, давала о себе знать — он ни словом, ни жестом, ни даже модуляцией голоса не позволил себе выразить несогласие с мнением хозяина. Хью хмыкнул и проворчал:
— Уж лучше я ошибусь в оценке степени коварства этих мерзавцев, чем открою им доступ в Хьюг в результате собственной глупости и тупости. И я, кстати, все думаю, почему они притащились сюда на закате солнца, а не остались там, где целый день безобразничали? Почему они там, в Белей, и не стали на ночь лагерем, чтобы отдохнуть после трудов неправедных, упиваясь вином и насилуя захваченных женщин?
