— Я не могу позволить себе держать слугу, — сказал Хью, нахмурившись. — Не беспокойся. Я могу послать с письмами одного из людей Тарстена.
— Слуга не будет тебе стоить ничего, кроме еды для него и корма для лошади, — спокойно ответила Одрис. — Разве это так много? — Она дотронулась до руки Хью. — Я не хочу, чтобы письма прекратились, когда ты с Тарстеном возвратишься в Йорк. Я должна знать, что ты узнал о своей матери в Дареме и как ты поживаешь. — Она видела, что он собирается воспротивиться ей, и покачала головой. — Помни, что говорила тебе о семье твоей матери: кто-то, кто беспокоился о ней, не зная, где она скрывается, должно быть, тоже страдал и плакал все эти годы или думал, что участь, еще худшая, чем смерть, постигла ее, и она совсем забыла бедную, горемычную душу вдали от нее.
— Ты не должна думать, что я забуду тебя, — сказал Хью, притянув Одрис к себе. — Во имя Господа и его Пресвятой Матери и всех святых, ты — моя жена и единственная женщина, которую я когда-либо пожелаю или до которой дотронусь с этого часа и во веки веков. Это верно, правда, не знаю разумно ли, но, если ты так дорожишь мной и будешь обо мне беспокоиться, то слуга из Джернейва лучше знает дорогу домой. Но что ты скажешь тогда своему дяде?
— Человек, которого я имею в виду, — серв [16]. У него нет семьи и близких. Его зовут Морель. Раньше он служил воином в отряде дяди, его жена умерла, и он очень печален. Я много знаю о нем от его жены. Она делала пряжу лучше всех женщин в округе и пряла нити для моих гобеленов. Когда она заболела, я пыталась помочь ей, но могла только лишь облегчить ее боль. Именно тогда я узнала Мореля. Он хороший человек, Хью. Он был очень внимателен и добр к своей жене все месяцы, когда она была беспомощна и бесполезна, — это не свойственно тем, для кого один бесполезный рот — уже бремя. С тех пор, он стал не нужен своим сыновьям, и тоскует по свободе.
Хью кивнул. Человек великолепно подходил ему, ибо хорошо разбираясь в оружии он еще сможет позаботиться и о доспехах Хью, а также его не потребуется защищать. Но что лучшее всего, он не какой-нибудь искатель приключений, который может безрассудно попасть в беду. Кроме того, в отличие от других взрослых мужчин у него нет ни семьи, ни детей, к которым нужно было бы возвращаться. Должно быть, он и не очень стар. Одрис это хорошо придумала.
— Спасибо, — просто сказал Хью. — Что касается оплаты…
— Морель думает, что обязан мне. Я прослежу, чтобы у него был плащ и одежда, подходящая слуге рыцаря. Ты снабдишь его едой и обеспечишь кровом, а когда сможешь, тогда заплатишь. Он будет доволен, уверяю тебя.
Хью кивнул, постоял, глядя на нее, потом внезапно наклонился и сложил руки так, чтобы помочь ей вскочить на коня. Сидя в седле, Одрис наклонилась для прощального поцелуя, потом натянула поводья и пришпорила кобылу. У вершины горы повернула, чтобы посмотреть назад — Хью стоял на том же месте, где она оставила его, и смотрел ей вслед.
Душа Одрис кричала и повелевала вернуться, чтобы еще раз поцеловать его, сказать последнее слово, но она уже думала об этом, когда одевалась, и решила, что потворство желаниям только усилит боль. Одрис спустилась с горы, горестно рыдая и сожалея, что Хью не мог видеть ее. У подножия горы она снова обернулась, чтобы еще раз взглянуть на то место, которое хранило тайну их любви — Хью все еще был там. Он взобрался на хребет и стоял, провожая ее взглядом.
Чувствуя нерешительность всадника, кобыла остановилась, и Одрис со страстью посмотрела на высокую фигуру на горе, надеясь и зная, что это причинит ей только боль, что он окликнет или позовет ее. Хью только смотрел. Наконец, Одрис повернула лошадь в направлении Джернейва, чувствуя на своих губах горечь от слез. Последний раз она посмотрела на него, когда въезжала в лес, ибо деревья укрывали гору от ее взгляда и того, кто на ней стоял. Она отъехала уже довольно далеко, чтобы на этом расстоянии что-либо отчетливо увидеть; но вот тяжелые плывущие на запад облака разорвались, и появилось солнце. Одрис показалось, что на вершине горы виднелось что-то ярко-красное. Это был Хью, который продолжал всматриваться вдаль. Она подождала, глядя назад, пока облака снова не сомкнулись и только тогда размашистым галопом поскакала дальше.
К тому времени, когда подъехала к деревне, где жил Морель, полностью успокоилась. Одрис думала, что Морель работает в поле, так как весна самая трудная пора для тех, кто обрабатывает землю. Поэтому постучала в дверь дома и хотела попросить невестку привести его домой. Женщина вышла, сказала, что Морель в сарае со своей лошадью. Она кланялась до земли, едва говорила, боясь обидеть Одрис, у нее было горестное выражение лица, особенно когда сказала «лошадь», и не предложила позвать его самой.
