Горластый «адъютант» так и не поинтересовался, почему от ручья пришел только я и куда запропали двое сопровождающих. Он уже пялил визжащую тётку, басовито фыркая от наслаждения и звонко нахлёстывая волосатыми яйцами по её заднице. Чтобы он так и не задал неудобный вопрос, гобсы получили приказ притараканить поближе к нему почти всю выпивку, которую мы спёрли из деревушки. Хобгоблин и не спросил, увлеченный кремово-белым, рыхлым телом дородной милфы и бухлом.
Пока верзила предавался утехам, я выцепил из племени квартет самых тощих на вид парней и заявил, что дух желает благословить наш молодняк.
«Да! Прямо сейчас. Нет! Никаких возражений. Бегом, плесень!..»
Мы впятером сгрузили ползающую малышню в самодельные котомки из ворованной одежды. Подхватывали молодняк и совали мелких, сердито шипящих микро-уродцев к остальным. Хобгоблина, как главную угрозу опасного начинания, не заинтересовали.
Сложнее всего оказалось уложить четверку носильщиков. Хотя они были тощими, как мартовские коты, но четверо против одного — это уже риск. Впрочем, нимфа отлично сыграла свою роль злого духа, когда нужно, покачав ветками и наводя благоговейного трепета на коротышек…
Она здорово вымахала, пока мы не виделись, и ростом уже перегнала моего хобгоблина. Из хрупкого, покорного ветру ростка обратилась крепкое деревце. Над ветровалом раскинулась его пышная крона, из которой почти до самой земли свисали очень гибкие веточки, чем-то напоминавшие иву. Слегка изогнутый ствол — он и правда похож на женское тело или мне кажется? — всё ещё выглядел нежно и уязвимо, но бугристая текстура под корой с мелкой чешуйкой навевала определенные мысли. Мы направлялись к очевидному деревцу, но издали казалось, будто под его корой одеревенели десятки толстых и длинных — на длину ствола — мышечных тяжей. «Женская фигура» Сарацинии словно излучала затаённую силу.
Шагах в пятидесяти от ручья я убедился, что ощущения не обманули. Четверка гобсов в это время возилась с беспокойной малышней, которая так и норовила выползти из котомок или подраться между собой, поэтому коротышки не заметили, как нимфа охотилась. Упустили момент, когда какая-то мелкая птица — вроде воробья, но совершенно мне незнакомая — порхнула мимо кроны дриады и спустя миг словно взорвалась в облаке перьев! Гибкий «ивовый» прутик, тоньше мизинца ребенка, стегнул с такой устрашающей силой, что милосердно убил пичугу в мгновение ока. Изломанная тушка — в ней хоть мясо-то есть? — камнем упала под корни, где была тут же ими опутана…
Гобсы повиновались, наслушавшись грозных речей ваиводы, и пали ниц перед жутким деревцем. Я опять деловито перетыкал их в шеи и просто отбежал в сторону. Выжидал, пока собственное сердцебиение не прикончит раненых коротышек. Когда же квартет затих, захрипел и в агонии осел на примятой траве, залив всё вокруг кровью — настала пора заняться инфантицидомУмышленное лишение жизни ребёнка… Малышня расползлась в стороны — придётся ловить…
«Я соскучилась, храбрый малыш…» — прошептала нимфа, качая навстречу мне ветками.
— Ага, я тоже… Это… Погоди немного — дай со всем разберусь, ладно?
Ветки нимфы внезапно поникли. Её корни с шорохом показались из каменистой почвы на берегу ручья и принялись резкими уколами-взмахами дырявить теплые трупы гоблинов, прорастая в их кровоточащую плоть и высасывая из неё все соки. Пока я тыкал кинжалом, как в разделочном цеху одного за другим умерщвляя собственных верещащих от ужаса отпрысков, плотоядная нимфа питалась, «созревая» просто на глазах. Мяса оказалось более чем в избытке и «женственные» изгибы её ствола стремительно сбрасывали всякие кавычки, и в самом деле обретая очертания соблазнительной женской фигуры. Внутри него, в «чехле» из коры, будто бы росла — с ураганной скоростью! — девушка. Бугристые полосы, которые до этого напоминали мне мышцы, неуловимо разглаживались. Случайное утолщение на стволе как будто расщеплялось в глубине, внутри себя же, всё больше походя на округлые, подтянутые бёдра. Выше которых под корой «набухали» ещё два внушительных вздутия — груди «запертой» в дереве женщины. Она будто потягивалась, замерев в такой позе: вскинув тонкие руки и слегка запрокинув голову. То и дело оборачиваясь и на секунду отвлекаясь от забоя молодняка, я всё отчётливей видел созревающее девичье тело. Швырял хрипевшую полумертвую малышню ей под корни и возвращался к кровавому ремеслу.
Наконец, когда детоубийством было покончено, настала пора для десерта. Я утер пот со лба, перемешанный с чужой кровью — умаялся, чёрт подери! — и снова прокусил подушечку пальца, протягивая ранку «женоподобному» дереву. Примерно туда, где под корой просматривались очертания головы.
— Вот, угощайся — тебе ж нравится, вроде…