Что-то у нас не то, подумала она. Что-то не так. Конечно, он всегда пропадал в тетрадях и планах. И раньше случались в их отношениях провалы, заполненные молчанием. Наступали периоды отчуждения, они надоедали друг другу, хотелось уехать или чтобы он уехал хоть ненадолго, вспыхивала нетерпимость к его привычкам разбрасывать вещи, избегать конфликтов, сглаживать углы… И к этим пустым словам «все утрясется», которые он любит твердить, хотя отлично понимает, что само собой ничто не утрясется.
Все это приходило и уходило — в суете быта, заполненного заботами, многое оставалось незамеченным и не тревожило. Обычная история между людьми, которые долго прожили вместе и давно знают друг друга — до малейших недостатков. А сейчас она увидела, какая непроходимая пустота разделяет их. Как будто между ними — широкая полоса ничейной земли, на которую ни он, ни она не могут ступить. Отвыкли и забыли, как на нее ступать.
Видит ли он, что мы совсем чужие! Вот сейчас я войду в комнату — что скажу ему? Что он мне скажет? Нам не о чем говорить. А когда пытаемся — не понимаем друг друга, как тогда, в пансионате, когда он сказал: «Молодые больно входят в жизнь».
У нее было чувство, словно она мчалась куда-то сломя голову, а теперь остановилась и увидела, что осталась одна. Растеряла дорогой всех и даже не заметила, где и когда.
Все-таки она вошла к нему — просто чтобы напомнить о себе. Он оторвался от тетради, снял и положил на стол очки.
— Обалдел совершенно и окончательно!
Глаза его в толстых веках смотрели рассеянно и устало.
— Толковые работы? — спросила Кира Сергеевна.
— Разные, — неохотно сказал он. Взглянул на часы, включил телевизор. Начиналась программа «Время».
Кира Сергеевна любила ясность в отношениях, ее все время подмывало объясниться с ним. Но в чем объясняться? Она не знала. Ведь давно уже все идет так, как сейчас. И ее устраивало, что так идет, что хотя бы муж не отвлекает ее от работы, не расхищает ее времени, не обременяет излишним вниманием. В чем же объясняться теперь? Он не поймет.
Александр Степанович уселся на диване, она пристроилась рядом. Положила ему на плечо сцепленные в пальцах руки. Он полуобнял ее спину, но она чувствовала вынужденность этого жеста.
На экране плавили металл, заселяли новые дома, достраивали больницы, там шла большая добрая жизнь, в далеких заснеженных городах мужчины несли на плечах елки, нагруженные покупками женщины вели толстощеких детей, молодой парень с микрофоном метался между прохожими, приставал ко всем с новогодним вопросом: «Как вы понимаете счастье?» Было неловко за тех, кого он спрашивал — как растерянно топтались они, не умея ответить, — и за парня с микрофоном тоже было неловко, потому что он и сам вряд ли знал, как понимать счастье.
На спине тяжелела рука мужа. Кира Сергеевна видела сбоку нечеткий его профиль, хмурый бугорок над бровью, резко очерченные добрые губы с оттянутым книзу уголком. Ей почему-то казалось, что он далек от предпраздничной жизни на экране, смотрит усталыми глазами и думает совсем о другом. О чем?
Начался какой-то фильм — она пропустила титры — на экране плескалось, плавилось под солнцем море, язычки волн наползали на берег, перекатывали гальку, и она вспомнила пансионат, пряный запах кипариса, те блаженные безмятежные дни, которые она умудрилась отравить мыслями об Ирине, Юрии, библиотеке и еще черт знает о чем. Как давно это было — казалось, с того сентября прошли длинные годы. А теперь вот каждый день бьет в стекла колкий дождь, и было такое чувство, что эта серая сырая земля — на всю жизнь, что никогда больше не придет лето, не пробьется сквозь серую толщу неба солнечный луч.
Он сделал непонятное движение — хотел то ли переменить позу, то ли встать — и она убрала с его плеча руки. Сказала обычным, будничным голосом:
— Ну, спать? — И посмотрела на часы.
— Пожалуй, — согласился он и встал. Закинул за голову руки, потянулся устало и сладко. Выключил телевизор, подошел к заваленному тетрадями столу.
— Нет, часок посижу.
Она опустила голову, постояла. Ждала, что он скажет еще что-нибудь. Но он ужо устроился за столом и весь ушел в тетради.
Вместе с пачками писем Шурочка внесла незапечатанный конверт, положила отдельно.
— Из театра.
Кира Сергеевна вспомнила: сегодня же премьера — вот память! А она планировала прямо с работы — к Ирине. Придется позвонить ей на завод, отменить встречу. Чтоб не ждала.
— Там кто-нибудь есть?
— Да, заведующий гороно. Только что пришел.
Кира Сергеевна вздохнула: должно быть, но поводу детсада, который так и не сдали. Через неделю — новый год, а там еще идут отделочные работы. Жищенко на исполкоме размахивал руками, выпаливал свои словечки — «деятели», «чухаться», «врежу»… — но и слепому было ясно, что срок сдачи сорван.
Шурочка стояла у стола — деловая и строгая.
— Сказать, вы заняты?
Она все понимает, подумала Кира Сергеевна. И вздохнула.
— Что ж голову под крыло прятать? Мы не страусы.
