И это ее обидело. Она хотела объяснить — подробно и логично, — в чем противоестественность такой жизни, чтобы он понял, уловил между строк, как ей тяжело, в какое безвыходное положение он ее поставил.
Часы мелодично отзвонили четверть десятого. На экране вспыхивали страницы плотно спрессованного времени — заснеженный поселок на БАМе, белая река металла, сошедший с конвейера «Колос»…
— Ты должен уйти к ней… Ну, к той женщине…
Что я делаю? — вдруг испугалась она. Зачем? После этого все станет непоправимым! Ведь можно еще простить, как прощали до меня и будут прощать после меня… А если он уйдет, то никогда, никогда…
Но тут же подумала: нет, непоправимое уже случилось, ни простить, ни забыть не смогу. Все это не для меня.
Она посмотрела на мужа. Вытащила из кармашка сигареты. Уходить на балкон или на кухню не хотелось — все равно, ведь здесь никто не спит теперь… И вообще — все равно теперь.
— Как же быть, Саша? Я уйти не могу, я связана, везде мой адрес, мой телефон, да и некуда, а вместе нам нельзя…
Она ожидала, что он спросит: «Ну, почему же нельзя?» — и тогда она все объяснит подробно, логично, без упреков, по-деловому. И он поймет, что ничего нельзя вернуть.
Но с чего я взяла, что он собирается вернуть?
Он похлопал ладонями по коленям, как будто намеревался встать.
— Короче говоря, ты хочешь, чтобы я ушел? Ладно, я что-нибудь придумав и решу.
Опять хлопнул себя по коленям, встал. Захватил очки и газеты, вышел.
Кира Сергеевна курила, стараясь понять мешанину событий на экране.
«Короче говоря» — вот и все.
Вспомнилось, как когда-то Ленка спросила: «Из чего счастье?» Как она не смогла толком ответить. Зато я хорошо знаю, из чего состоит несчастье. Из измен и одиночества.
Да, конечно, я завидовала той биологичке, но разве я хотела одиночества? Я хотела быть одна в комнате, в доме — это не одиночество. Одиночество — если человек один в мире.
Я одна во всем мире. На работе забываю об этом. Там люди, дела. Но жизнь состоит не только из дней. Настают длинные одинокие вечера, их нужно перетерпеть.
Она закрылась у себя, легла. Лежала, заново переживая весь этот разговор, его молчание и как он сказал: «Короче говоря, ты хочешь, чтобы я ушел? Что-нибудь придумаю и решу».
Ничего не решит, решать придется мне. Всегда решать за всех приходилось мне. Когда Ирина тянула со свадьбой, это я решила тогда: ребенок должен родиться в семье. И потом, когда она затеяла историю с разводом, опять же решать пришлось но ому, а мне. Даже когда касалось лично его, он не решал, предоставлял мне. Хотя бы в тон истории с гороно, когда Василии Васильевич называл ого кандидатуру, — если б дошло до серьезного, решать пришлось бы мне. До чего удобно и бесхлопотно жить в роли Пилата и всю жизнь умывать руки!
Она опять пыталась разбудить в себе раздражение, неприязнь, ненависть — не могла. Думала: вот еще одна трудная ночь, она будет лежать без сна, прислушиваться к тишине, ловить звуки в его комнате.
Ночами в ней просыпалась женщина, она слышала, как ворочается он на тахте, у нее холодела кожа, помели руки, все замирало от мысли, что он близко, рядом, их разделяет тонкая степа, и все равно так далеко, словно за тысячи километров…
Вспоминала, как было у них все и какие слова он говорил — неужели и той, чужой, женщине он говорит эти слова? Невозможно, он не имеет права, они чужие друг другу? У них не было общей молодости, общих воспоминаний, они не старели вместе, не сидели ночи напролет у кроватки больного ребенка, он не говорил ей: «Все утрясется, вот увидишь…»
И опять: «Что ты наделал? Что ты наделал?»
Холодом лизнуло лицо, она увидела в темноте мужа. Он стоял, держась за дверную ручку. Белели полоски на его пижаме.
— Ты заболела?
— С чего ты взял?
— Мне показалось, ты стонала.
— Наверно, во сие…
Он переступил босыми ногами, сухо скрипнула половица, и она подумала: он босой стоит на сквозняке.
Неужели и правда я стонала?
— Что-нибудь подать? — спросил он.
— Нет, я уже сплю.
Она повернулась на бок, к стене, и уже не чувствовала холода на лице. Значит, ушел, закрыл дверь.
Зачем приходил?
Лежала, унимая дыхание, потом встала, зажгла свет, нашла в столе коробочку со снотворным. На столе, чуть завалившись назад, стояла фотография в рамке. Здесь он с маленькой Ириной. Запрокинув молодое, счастливое лицо, поднял ее вверх. Повисли тонкие косички с белыми бантами, и руки, ноги Ирины висят, как тряпичные.
Она фотографировала их на опушке леса. А потом они лежали в высокой траве, седые колоски звенели над ними, он сказал: «Не представляю, как бы я жил, если б не встретил тебя». — «Встретил бы другую». — «Другая — не ты, и с нею я был бы не я». Она не поняла тогда, но запомнила его слова.
Это было. И многое другое было. Все было, и этого никто не отнимет, ничто не зачеркнет.
