Олейниченко не было, секретарша сказала, уехал на строительство стадиона, возможно, будет в конце дня.
Возможно, будет.
Вдруг и она уже знает? — подумала Кира Сергеевна и положила трубку. — И Шурочка знает — секретари всегда знают раньше всех. Сегодня ее словно прорвало, наговорила сладких слов. «Идеал современной женщины». Почему же не наговорить напоследок? Возможно, ужо все знают.
Она вызвала Шурочку.
— Ко мне никого?
— Никого. Звонил театр, но я не сказала, что вы вернулись.
Шурочка посмотрела на Киру Сергеевну, как бы спрашивая, так ли сделала. Кира Сергеевна молчала, и Шурочка решила высказать свои соображения:
— Театр придет с планом летних выездных спектаклей, а это ведь не горит…
С планом летних выездов. Значит, театр не знает. Пока не знает.
— Действительно, не горит, — сказала Кира Сергеевна.
Она отпустила Шурочку и долго сидела, вспоминала, как шла сегодня сюда с ожиданием чего-то хорошего. И всегда шла сюда с предвкушением радостной, трудной работы, всякий раз вставали перед пей проблемы города, судьбы людей, она любила и заседания, которых всегда много, и шоры, ведомственные конфликты, которые приходилось решать, — все, что давно стало жизнью. Как можно отнять все это? Зачем? И куда я пойду?
Вспомнила: Василий Васильевич уходит из гороно, вот прекрасный случай выпихнуть меня туда. Скажут: опыт работы, укрепление руководства. Подслащение пилюли. Но я не мячик, для распасовки не гожусь!
Она подумала, что Олейниченко может сегодня и не появиться. Ждать до завтра — значит мучиться весь день и провести бессонную ночь. И потом — какая бы беда ни ждала впереди, надо идти ей навстречу. Только так.
Она потянулась к телефону. Смутно понимала, что начинает суетиться и вообще делает но то, но остановиться уже не могла.
— Вилен Максимович? Это Колосова. Срочно нужно говорить с вами! — Она все это выпалила сразу, чтобы отрезать пути назад.
— Так-таки срочно? До завтра не терпит?
Она подумала: еще можно отступить, можно отложить и на завтра. Но в голосе первого секретаря ей послышалась насмешка.
Нет, я не мячик, пинать ногами себя не дам.
— Не терпит.
Он шумно вздохнул, будто дунул в трубку.
— Только прямо сейчас, а то мне надо в обком и тоже не терпит.
Кира Сергеевна заметалась по кабинету. Зачем-то открыла шкаф и опять закрыла. Надела плащ, долго искала сумочку, которая висела на стуле, на самом виду.
Навстречу — только так, только так.
В приемной на ходу сказала Шурочке:
— Я в горком.
Уже по дороге вспомнила, что забыла на столе очки. Возвращаться не стала — не заставит же он меня там читать!
Он поглядел на бумаги, которыми был завален стол, и сказал:
— Слушаю ваше срочное дело.
Сложил руки на столе, прямо поверх бумаг. Крупное лицо его с тяжелым подбородком выражало озабоченность, но это — понимала Кира Сергеевна — к ней отношения не имело. Он весь еще был в своих делах.
— Слушаю вас, Кира Сергеевна, — поторопил секретарь горкома и постучал пальцами по столу. Видно было, он очень спешил.
— Чем вызвано, что наш вопрос на бюро с июня перенесен на май? — спросила она.
Он ладонью потер седую, коротко остриженную голову и сказал точно так, как она сказала Жищенко:
— А какая разница?
Он весь квадратный, подумала Кира Сергеевна. Седой ежик волос придавал квадратную форму голове, которая сидела на широких квадратных плечах.
— Вы боитесь не успеть? Время есть. Особое внимание уделите кадрам.
Конечно, потому что кадры — самое уязвимое. Помещения, ремонт — за это могут не спросить. Если город не строит библиотеку, не отпускает средств на ремонт. — с кого спрос? Другое дело — кадры.
Она даже усмехнулась, и он, кажется, заметил это, передернул бровями.
— Я еще хочу спросить, Вилен Максимович: если для кого-то потребовалось мое кресло, то зачем ждать бюро?
Он остро взглянул на нее.
— Не понял!
Кира Сергеевна видела, как сразу побагровело его лицо, вспухли бугры на щеках.
— Спрошу иначе: за что меня собираются снимать?
Он посмотрел на бумаги, сдвинул их к краю. Несколько скрепленных листков упало, поднимать он не стал.
— В горком со сплетнями не ходят, товарищ Колосова, — жестко сказал он. — И вы эти дамские штучки бросьте!
Он мог бы и не говорить, она все поняла. Заставила себя выдержать его тяжелый взгляд, и он добавил уже мягче:
— Не похоже на вас, Кира Сергеевна.
Стало очень тихо. В окне билась ожившая одинокая муха, плескалась в батареях вода, был слышен нараставший и опадавший шум улицы.
Что я наделала? — подумала Кира Сергеевна. Зачем-то открыла сумочку, закрыла опять. И вдруг заплакала.
Встала, отошла к окну, закрыла рот ладонью, душила короткие, как кашель, всхлипы.
Секретарь горкома не успокаивал, не бросался к ней со стаканом воды — уже кого-то распекал по телефону. Словно ее тут и не было.
Что делать? Что теперь делать?
Она хорошо понимала, что делать ничего не надо, нельзя сейчас ничего делать, и все равно бился в ней этот вопрос: что делать?
От батареи, зашитой деревянной решеткой, к ногам шло тепло, колени ослабли, хотелось сесть, она постепенно успокаивалась и теперь думала, как выйдет отсюда с оплывшим заплаканным лицом.
