Год благодати полностью

– Что это за запах? – спрашиваю я.

И вслед за ним смотрю на рану, зияющую в плече.

Сопровождая отца, я повидала достаточно больных, чтобы понимать – моя рана выглядит угрожающе, от таких умирали даже самые сильные мужчины. Голова кружится, и я чуть не падаю в обморок.

– Тирни, тебе нужно лечь, ты не в том состоянии, чтобы…

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – Я пристально смотрю на него, но мои глаза уже застилает пелена. – Кто ты?

Он снова не отвечает, и тут я замечаю в ране какое-то шевеление.

Пол уходит у меня из – под ног.

Я знаю этот запах.

– Моя рана гниет. Это запах разложения, и он исходит от меня, – шепчу я. – Так пахнет смерть.

Мне снятся сны. Как ни странно, не о той девушке и не о доме, а об этом месте, о беззаконнике. Он кладет мне на лоб мокрую тряпицу, а я кусаю деревяшку, когда с плеча срезается гнилая плоть. Он зашивает мою рану, и я слышу, как иголка раз за разом вонзается в кожу.

Иногда мне кажется, что я вижу тусклый свет, проникающий в щели между бревен, а иногда становится совсем темно.

Я пытаюсь вести счет дням, но у меня ничего не выходит – мое сознание тонет во тьме, погружается в воспоминания.

Наверное, так чувствует себя ребенок во чреве матери. Гулкое биение сердца, журчание крови. Когда матушка рожала Клару, мне не разрешили войти в спальню, потому что у меня еще не было месячных, но я наблюдала рождение Пенни. Говорят, когда рожаешь пятого ребенка, он попросту выскальзывает из тебя, но это не так. Я видела напряжение. Боль. Я попыталась отвернуться, но матушка схватила меня и притянула к себе.

– Вот настоящее волшебство, – прошептала она.

Тогда я решила, что матушка бредит, но теперь думаю: может быть, она знала правду? И пыталась донести ее до меня?

Я словно балансирую на лезвии бритвы – достаточно одной-единственной песчинке попасть не на ту чашу весов, и я опрокинусь в небытие, но пока я все еще здесь. Все еще дышу.

Иногда я говорю – просто чтобы услышать свой голос. Удостовериться в том, что у меня по-прежнему есть язык. Есть горло. Я задаю вопросы – Кто ты? Почему ты не убил меня? – но не получаю на них ответов. Вместо этого беззаконник поет. Песни, пришедшие из давних времен. И такие мелодии, которые я слышала, лишь когда трапперы насвистывали их, уходя в северные леса. Может быть, он вовсе и не поет.

– Пей, – говорит он, поднеся кружку к моим губам.

Я пытаюсь сосредоточить взгляд на его лице, но оно расплывается, точно дым от костра.

– Сколько времени я спала?

– Десять дней, девять ночей, – отвечает он, поправляя скатанную ткань под моей головой. – И это к лучшему, если учесть, что мне пришлось сделать с твоим плечом.

Я пытаюсь шевелить руками, ногами – просто чтобы удостовериться, что они есть, но это вызывает новую волну боли.

Я вспоминаю последний раз, когда не спала. Последний раз, когда мы с ним говорили. Тогда он назвал меня по имени.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Тебе надо попить. – Он поит меня. Мне тяжело глотать маковый отвар. Вообще тяжело глотать. Как будто мое тело забыло, как это делается.

От мака конечности словно наливаются свинцом, и становится трудно не опускать веки.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – снова спрашиваю я.

Я не жду ответа, но из-под савана до меня доносится тихий голос:

– Это была ошибка.

Я вглядываюсь в его глаза, вижу, как он морщит лоб… я всегда думала, что он делает это от злости, от ненависти, но, может быть, я ошибалась и это беспокойство.

– Пожалуйста, ответь, – шепчу я. – Ведь мы оба знаем, что мне, скорее всего, не выжить.

Он переводит взгляд на мое левое плечо.

– Я этого не говорил.

– Тебе и не надо ничего говорить, такой вывод напрашивается сам собой.

Следует невыносимо долгая пауза, подтверждающая горькую правду.

В деревьях воет ветер, в очаге потрескивает огонь, и беззаконник наконец произносит:

– Я понял, кто ты, когда увидел твои глаза… они у тебя такие же.

– Как у девушки из моих снов. – Я делаю неглубокий вдох, и она словно встает передо мной. – Ты тоже ее видел… скажи мне, кто она?

– Какая девушка? – Он кладет на мой лоб ладонь. Я хочу отдернуть голову, но прикосновение его холодной кожи к моему горячему лбу так приятно. – Я о твоем отце, – говорит он, глядя на меня. – Ты унаследовала его глаза.

– О моем отце? – Я пытаюсь сесть, но мне слишком больно. Я знала, что отец уже много лет ходит в предместье, но никогда не думала, что случится нечто подобное. – Стало быть, мы… – Я пытаюсь закончить предложение, но в горле будто застрял камень. Мы с тобой… родственники?

– Ты хочешь сказать – брат и сестра? Нет. – Беззаконник снимает повязку с моего плеча, и его ноздри раздуваются. То ли мысль о нашем родстве вызывает у него такое отторжение, то ли его выбил из колеи вид моей раны. А может, и то, и другое. – Твой отец не такой. Он хороший человек.

– Тогда зачем он ходит в предместье? – спрашиваю я, борясь с отупением, вызванным маковым отваром.

Беззаконник смотрит на меня с прищуром.

– Ты правда не знаешь?

Я качаю головой, которая становится все тяжелее и тяжелее.