Кто-то из читателей, наверняка, уже обнаружил сходство некоторых моментов нашей трагедии с уже разобранными нами перипетиями и страстями на пути Ивана Бездомного. Было, всё уже было в этот самый долгий день из жизни Ивана Николаевича – и узнавание своего соучастия в «преступлении», и отчуждение, и пафос наказания, обратившийся против самого обвинителя, было и очищение с переодеванием. Однако не переусердствуем ли мы с параллелями и повторениями? Такое ведь тоже бывает с начинающими исследователями. Поэтому нам с вами стоит обратиться к мнению самого авторитетного эксперта по вопросам античных мифов, а значит и античных мистерий и трагедий. Вот что пишет уважаемый профессор Лосев:
Лосев различает «страх» и «сострадание» как два момента, поэтому всего шесть, а не пять. Но для нас важно общее совпадение двух линий в каноническом сюжете трагедии из шести моментов и в уже описанной нами цепочке из 12 стадий. Из них первые шесть описывает движение от единства с высшим разумом к разделению, а вторые шесть – описание возвращения к этому единству. Так мы обнаруживаем, что Булгаков в своём тайном историософском учении опирается не только на библейскую символику и иудео-христианскую традицию, но и на другую, не менее важную и сильную – античную философскую традицию. И не только опирается, но и доказывает их единство на высшей стадии развития каждой.
И кстати, взглянув свежим взглядом на учение Аристотеля о трагедии, мы обнаруживаем глубокий источник учения Иешуа «о добрых людях». Помните, на допросе у Пилата:
Этот взгляд на судьбы людей, в том числе на участников трагедии, героем которой является сам Иешуа, полностью совпадает с философским учением Аристотеля. Нет добрых или злых людей, а есть течение жизни, которое ставит людей в те или иные обстоятельства, делая их преступниками, жертвами и палачами. Пилат – невольный палач, и это подчёркнуто не только в «евангелии от Воланда», но и в каноническом Евангелии. Это ли не свидетельство соединения в учении Иисуса, как минимум, двух потоков развития – библейского и античного, в их высшем развитии!
Но опять же, стоит себя перепроверить, не приписываем ли мы Автору своё видение? Может быть, мы видим то, что Автор и не подразумевал? Просто так совпало, что Аристотель был мудр, а каждая трагедия живёт и развивается по общим для этого жанра правилам. Ну что ж, давайте проверим. Мы ведь ещё рассмотрели не все главные идеи Аристотеля касательно трагедии. Например, есть такая идея, что трагедия на сцене театра есть отражение трагического мифа, который определяет течение самой жизни. А над этой историософской идеей Аристотель выстраивает идею космогоническую. Она заключается в том, что жизнь Космоса есть развитие Высшего Ума, являющегося Перводвигателем всех явлений. И эта жизнь Космоса по своему сюжету является космической трагедией. Высший космический разум разделяется в себе, нисходит с уровня высших звёздных сфер (а небесные светила и в античной символике – суть источники чистого ума) в «подлунный мир», в котором вечное превращается во временное, совершенное – в несовершенное, истинное знание – в сомнительное, а единый поток жизни разделяется на счастье и несчастье.
В нашем случае символика Луны, освещающей события сомнительным отражённым светом, сопровождает основные моменты трагедии, разворачивающейся на улицах Москвы:
