Автор уже доказал нам своё умение творчески развивать библейскую символику, поэтому можно догадаться и о значении золотых и платиновых зубов. Вообще-то зубы – это инструменты для подготовки пищи к усвоению, а пища означает знание. Золотые и платиновые коронки, сопоставленные с портретом из 32 главы, указывают на символику небесных светил – солнца и звёзд, которые означают разные формы познания. Полагаем, что золотые коронки означают объективные методы познания, а не менее благородные платиновые – творческую интуицию. Рост Воланда в начале пути тоже отражает высокую, но не очень степень познания человечеством духовной сферы.
Замечание о том, что незнакомец не хромал ни на какую из ног, нам теперь тоже понятно. Нога символически означает одну из церквей как носителей истолкований. Поскольку обе известные нам ноги, они же должники заведомо хромают, имея недостатки – одна на 50 из ста мер масла, другая на 20 из ста мер зерна, то слова «ни на какую ногу» можно истолковать как вообще отказ от христианских толкований в начале пути.
Наконец, нам осталось истолковать: почему все эти черты портрета означают одним словом – иностранец? По каким признакам вообще можно определить, что перед нами иностранец, а не москвич? Сцена в торгсине из 29 главы подтверждает, что речь может идти об одежде и о владении языками. Впрочем, Автор так и пишет с большой буквы: «Словом – иностранец». Раньше всего Слово с большой буквы в изначальном библейском смысле делает Воланда иностранцем в стране победившего атеизма. В этом постоянном повторении эпитета «иностранец» слышна вполне понятная связь с печальной евангельской истиной: «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем» /Мф 13.57/. И в первом пришествии получившее земное воплощение Слово тоже было воспринято в своём отечестве как чуждое.
Кстати, раз уж зашла речь, известные споры о происхождении Иисуса могли быть причиной ещё одной «ошибки» Булгакова, несоответствия слов о происхождении Иешуа. Во второй главе он утверждает, что происходит из города Гамалы, о котором известно, что это единственный запрятанный в горах иудейский город, в который никогда не входили римские войска. Автор этим отвергает злую легенду о происхождении Иисуса от римлянина. В другой ершалаимской главе Пилат видит себя рядом с философом из эн-Сарида. Автор использует арабское наименование, соглашаясь, что во времена Иисуса никакого земного Назарета не было. Прозвище Га-Ноцри, «назорей» относится к происхождению духа Иисуса, а не его земного воплощения. Зачем иначе так назван уроженец условной неведомой Гамалы на краю Иудеи?
Но вернёмся к слову «иностранец». В тексте Романа это слово последний раз применяется к Воланду в 20 главе, когда Маргарита только находится в процессе преображения. И более ни разу в оставшихся 12 главах, где иностранцами именуют других персонажей. Зато в первых двадцати главах это слово используется более 60 раз исключительно по отношению к Воланду. Из них 30 раз в одной только первой главе. Можем предположить, что дело не только в Воланде, но и в постепенном изменении отношения в отечестве к Слову.
С двумя портретами Воланда в начале и в конце пути мы разобрались, наконец. Теперь можно двигаться дальше по тексту 32 главы, где Воланд со свитой спешились «на каменистой безрадостной плоской вершине». В параллельном тексте 22 главы внимание Маргариты переключается от Воланда к начинающемуся Балу и своей безрадостной роли на плоской вершине лестницы. В параллельном месте 24 главы после краткого обсуждения природы самого Воланда, разговор переходит на обсуждение романа мастера. А затем и к самому роману о Пилате, где речь идёт о «странной туче», прилетевшей к месту казни на Лысой горе.
Два «ключа»: первый и четвёртый – применяемые вместе к 32 главе позволяют сопоставить начало 23 главы и начало 25-й. Казнь на Лысой горе нужно сопоставить с казнью героини на вершине лестницы. Эту связь мы уже обнаруживали, сопоставляя 23 главу с 16-й. Теперь мы нашли ещё одно подтверждение нашей догадке о том, какова была судьба Воланда, отсутствующего во время Великого бала у сатаны. Одинокий Пилат на своём балконе вынужден пережидать время грозы. И это ожидание может показаться вечным заключением, в котором пребывает герой романа мастера в 32-й главе.
