И вообще нужно раз и навсегда закончить все эти домыслы о небрежности или забывчивости Булгакова, якобы не завершившего правку Романа. Так могут думать люди, не способные поставить себя на место писателя. А между тем это не так сложно. Каждый, кто хоть раз занимался творческим делом, требующим всех сил, способен это понять. Не обязательно быть писателем, учёным, конструктором. Достаточно и такого обычного творческого дела как забота о маленьком ребёнке или воспитание большого. Любящая мать не уснёт полночи, будет вспоминать каждую мелочь, искать решение проблемы. Пока не забудется коротким сном, чтобы спозаранку начать действовать.
Так и писатель со своим детищем. Если что-то не складывается, не развивается так, как нужно, то все художественные идеи и даже незначительные герои романа, каждая неисправленная строка будут стучаться в виски, проситься на аудиенцию к Творцу и его Музе. Почти как в главе про Великий бал. И будет эта неверная строчка или нераскрытая мысль досаждать писателю и ночью, и днём, пока он ранним утром вдруг не проснётся с готовым ответом и не выправит текст… А вы говорите – забывчивость! Никакая это не ошибка, а просто указание автора на важные обстоятельства времени. Причём двойное указание относится к двум главам и к двум линиям Романа – древней и современной.
Начнём с московской линии. Что может означать десять утра применительно к времени действия? Ясно, что это не относится к условному сценическому времени, где на Патриарших прудах заходит солнце. Тогда может быть десять утра как-то указывает на историческое время, в котором живут коллективные образы, то есть на годы ХХ века? Мы вроде бы выяснили, что и в сюжете второй главы также зашифрована геополитика двадцатого века. Допрос Иешуа как раз и состоялся около десяти часов утра. А около полудня состоялся суд.
Согласно нашему толкованию казнь Иешуа – это образ России, ввергнутой в величайшую войну, когда копьё военной машины остановилось у самого сердца страны. То есть это 1941 год. «Суд» европейских держав, направивших германскую машину на восток – это мюнхенский сговор 1938 года. А вот Великий перелом в СССР и Великая депрессия США – это как раз 1929 год. Похоже, иного столь же простого способа привязать указание насчёт десяти часов ко времени действия конца первой и начала третьей главы мы найти не сможем.
Но указатель «десять утра» удвоен, он относится и ко второй главе. С ершалаимской стороны он указывает как раз на полдень, подразумевая, что точная привязка времени суда над Иешуа имеет какое-то важное значение. Наша дружеская критика предыдущих исследователей творчества Булгакова не отменяет чувства благодарности им. Дотошные булгаковеды давно уже раскопали один первоисточник, предшествовавший началу работы Автора над Романом. Сочинитель этой «исторической» пьесы об Иисусе стал прототипом неудавшегося поэта Бездомного. Похоже, Булгаков согласен с некоторыми находками рапповца по фамилии Чевкин, дотошно вычислившего время действия в евангельском описании суда и казни Иисуса. Если бы суд состоялся не в полдень, а в десять утра, то шести часов под раскалённым солнцем достаточно для умерщвления повешенного на кресте. А вот четырёх часов казни явно не хватит согласно известным медицине, а значит и Булгакову данным.
В каноническом тексте есть сведения, что Иисусу не перебивали голеней, как двум другим казнённым, а смерть наступила сразу же после того, как ему дали губку с «уксусом»: «После того Иисус, зная, что уже все совершилось, да сбудется Писание, говорит: жажду. Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, напоив уксусом губку и наложив на иссоп, поднесли к устам Его. Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух» /Ин 19, 28-30/.
С этим же моментом связана ещё одна нарочитая «ошибка» Автора, ещё одно несоответствие между разными главами одного Романа. В главе 16 «Казнь» воспроизведён канон: «…пропитанная водою губка на конце копья поднялась к губам Иешуа. Радость сверкнула у того в глазах, он прильнул к губке и с жадностью начал впитывать влагу».
А вот доклад Афрания Пилату в главе 25:
«– А скажите... напиток им давали перед повешением на столбы?
– Да. Но он, – тут гость закрыл глаза, – отказался его выпить.
– Кто именно? – спросил Пилат.
