Далее он обратился к подробностям нашего добровольного заточения, которые успел тщательно обдумать. Он уже написал графу Девонширскому в поместье Чатсворт-хаус, расположенное недалеко от нашей деревни, с изложением своего плана и просьбой о помощи. Если мы отгородимся от внешнего мира, граф готов снабжать нас продовольствием, дровами и лекарствами за свой счет. Припасы будут оставлять у межевого камня на юго-восточной оконечности деревни, и забирать их будет дозволено, когда возчик отъедет на безопасное расстояние. Тот, кто пожелает заказать что-то сверх самого необходимого, пусть оставит деньги в мелком ручье к северу от леса Райта, где вода очистит их от чумных зародышей, или в отверстиях в межевом камне, залитых уксусом, который, как считается, убивает заразу.
– Возлюбленные мои, вспомните слова пророка Исаии: «Оставаясь на месте, вы спасетесь. Будьте спокойны и терпеливы»[20]. – Помолчав, мистер Момпельон повторил: «Спокойны и терпеливы» – шепотом, растаявшим в тишине. А затем продолжил: – Спокойны и терпеливы… Не к такому ли состоянию духа все мы должны стремиться? – Да, закивали мы, да, конечно. И с новой силой его голос прорезал тишину: – Но израильтяне НЕ БЫЛИ спокойны, они НЕ БЫЛИ терпеливы. Вот что говорит нам Исаия: «Но вы не хотите и говорите: “Мы убежим и ускачем на конях”. От угрозы одного побежит тысяча, от угрозы пятерых вы все побежите. И останутся от вашей армии лишь древки флагов на вершинах холмов»[21]. Возлюбленные мои, не будем бежать, как отступники израильтяне! Ни от угрозы пяти, ни от угрозы десяти, ни даже от дважды десяти смертей. Ибо тех, кто бежит, ждет одиночество. Одиночество, подобное древку флага на холме. Одиночество и чурание. Чурание, что всегда было уделом прокаженных. Одиночество, и чурание, и страх. Страх будет единственным вашим верным спутником, не покидающим вас ни днем, ни ночью.
Возлюбленные, я знаю, в душе вы говорите: «Мы уже боимся». Мы боимся этой хвори, несущей с собою смерть. Но страх не останется позади. Он будет с вами, куда бы вы ни бежали. А в пути к нему прибавится полчище новых страхов. Ибо, если вам занеможется в чужом доме, вас могут выгнать на улицу, вас могут покинуть, вас могут запереть, и вы умрете в чудовищном одиночестве. Вам захочется пить, но никто не утолит вашу жажду. Вы возопите, но вопли ваши канут в пустоту. В чужом доме вам выпадет лишь одно – вина. Несомненно, вас обвинят в том, что вы принесли заразу. И обвинят справедливо! И отнесутся к вам с ненавистью в час, когда вам более всего нужна любовь!
Голос его сделался мягким, успокоительным.
– Останьтесь в уголке, который вы знаете и где знают вас. Останьтесь на земле, чьи золотые хлеба и блестящая руда вскормили вас. Останьтесь, и мы пребудем друг с другом. Останьтесь, и любовь Господа пребудет с нами. Останьтесь, дорогие друзья, и я обещаю: покуда я жив, никто в этой деревне не встретит смерть в одиночестве.
Он дал нам время помолиться и подумать, сказав, что вскоре попросит ответа. После этого он сошел с кафедры и вместе с Элинор, сияющей и добродушной, стал прохаживаться по рядам, вполголоса разговаривая с прихожанами. Одни семьи остались на местах, головы опущены в молитве и размышлениях. Другие беспокойно бродили по церкви, советуясь с родными и друзьями. Лишь теперь я заметила Томаса Стэнли в последнем ряду. Он встал и подошел к тем, кто прежде – и, вероятно, втайне до сих пор – придерживался более строгого вероучения, чем мы, а потому мог испытывать недоверие к мистеру Момпельону. Тихо и спокойно старый священник дал им понять, что поддерживает молодого.
Порой меж приглушенного гула слышны были взволнованные возгласы, и, к своему стыду, я увидела отца и Эфру в небольшой группе прихожан, которые махали руками и качали головами, выражая несогласие с замыслом пастора. Мистер Момпельон подошел к ним, а вскоре туда же направился и мистер Стэнли. Эфра отвела моего отца в сторонку, и, желая знать, о чем они толкуют, я подошла поближе.
– Подумай о нашем пропитании, муж мой! Коли мы уйдем отсюда, кто будет нас кормить? Да мы же помрем с голоду! Здесь, он говорит, мы будем сыты.
– Ага, «он говорит»… А я говорю, красивыми словами сыт не будешь. Дерьмовая из них похлебка. Они-то с женушкой получат свой хлеб от этого их графа, но когда это такие, как они, давали хоть полпенни таким, как мы?
– Туго же ты соображаешь! Не из любви к нам сдержит слово граф, а ради собственной шкуры. Знамо дело, он желает оградить свои владения от заразы, и нет вернее способа этого добиться, чем избавить нас от всякой надобности покидать деревню. Дюжина-другая краюшек хлеба в день – да для него это выгодная сделка!
Она была проницательная женщина, моя мачеха, несмотря на все ее суеверия.
Тут она заметила меня и собралась уже призвать на подмогу, но я отвернулась. Я не желала отвечать ни за чье решение, кроме своего собственного.
Вскоре Момпельоны подошли и ко мне. Элинор нежно взяла меня за руки, а пастор спросил:
