Мик Махони был расчетливым и прижимистым хозяином, крестьяне видели от него пинки да тычки, зато помещикам и мировым он расточал льстивые улыбки. А дочь его Кейт, с острым языком и жадным до ласк телом, досталась этому пьянчуге Куперу и стала хозяйкой Холма радости. Не пылких ласк, а земли добивались эти люди, о высоких чувствах говорят лишь поэты, они же слагают плачи по Стюартам, тоскуют в своих балладах по вождям давно минувших дней. И он, Мак-Карти, не лучше. О чем писать поэтам, было предначертано еще много веков назад.
— Переливчатое, золотое, такое вино хмельное…
— Загубил ты свою жизнь, — вздохнула Кейт, — собственными руками загубил.
— Нечего губить-то.
— Была у тебя школа, хорошая женщина в деревне, стихи. А теперь всему конец.
— Эх, Кейт, будто я и сам не понимаю. И чего ради слоняюсь по жизни, точно барин по ярмарке?
— Сам спросил, сам и отвечай.
Он оперся на локоть, другую руку протянул к Кейт. Она лишь несогласно покачала головой.
— Хватит. Скоро светает. Черт меня попутал сегодня ночью. Мне бы мужа рядом в постель, а не тебя, Оуэн Мак-Карти. Но не моя вина, что он надел красный мундир и расплачивается теперь — сидит за решеткой у этих дикарей-французов. Он в первую голову должен обо мне заботиться, скотина себялюбивая.
— А знаешь, может, и впрямь тот стих написала женщина, а вовсе не Костелло.
— А не все ли равно? — перебила она. — Ты распутничаешь, лишаешь девушек чести, а замужних женщин доброго имени, думаешь, все-то тебе сливки снимать, ан нет, ничего не достанется. Ни дома, который ты смог бы назвать своим, ни любви — и года не пройдет, как ничьи ласки тебе уже не понадобятся. С месяц назад я слышала, как за окном в поле кто-то горланил одну из твоих песен. Песни-то, может, и запомнятся, а вот их сочинитель — вряд ли.
— А что может быть лучше — мои песни станут народными.
Она резко встала, взглянула ему в глаза, уперев руки в бока.
— Ты, Оуэн, хоть и ростом вышел да и лет немало прожил в своей пакостной жизни, все как дитё малое. Прости меня, господи, за то, что спала с дитём. — Она подошла к постели, села рядом. — Были ли у тебя когда большие желания?
— Я хотел тебя. — И он погладил ее по волосам.
— Вернее сказать, какую-нибудь женщину. Ну, большим желанием это не назовешь. — Сама она, однако, не отстранилась от него.
— Я родился неимущим, неимущим и живу. Ничего, видать, не поделаешь.
— Ужасная, должно быть, жизнь.
— Ко всему со временем привыкаешь. — Он легонько потрепал ее по щеке.
— Впрочем, жить без забот и хлопот прекрасно!
— Конечно, прекрасно! — согласился он и склонил ее голову себе на плечо.
В маленьком зеркале позади отражалось лишь неровное пламя свечи.
БАЛЛИКАСЛ, СЕНТЯБРЯ 2-го
Второго сентября Корнуоллис двинулся из Туама на север, к Холлимаунту. Гонец из Лондона принес Эмберу весть от Ганса Деннистауна, что центральные графства восстанут через два дня. И снова мимо Киллалы проскакал Джон Мур, на этот раз он ехал к Трейси на балликаслскую дорогу.
Последнюю неделю-две лето стало уступать осени, пожелтевшие поля отливали бронзой в лучах теплого утреннего солнца. В Мейо у времен года череда особая, и сейчас в равнинный край на берегу океана средь гор пришла осень.
Подъезжая к Баллине, Джон придержал лошадь перед массивными воротами, за ними еще совсем недавно была усадьба Холм Лоренса. Дом, стоявший на пригорке в зеленой рощице, сейчас спален дотла. Мур словно наяву ощутил запах гари. На полях, однако, виднелись пахари, маленькие фигурки суетились в отдалении, убирая урожай. Он направил лошадь по широкой аллее, послал ее через невысокую ограду и неспешным кентером подъехал к полю. Жнецы оставили работу, выпрямились, стали из-под руки разглядывать пришельца.
— Где госпожа Лоренс с дочерьми? — крикнул он.
Крестьяне лишь молча глазели на него. Подождав, Мур спешился и подошел к ним.
— Я спрашиваю, где госпожа Лоренс?
Ему ответил старый косец, положив косу наземь.
— Они же в Киллале, у тамошнего протестантского священника.
Мур взглянул вдаль, на разоренную усадьбу.
— Кто это сделал?
Старик замялся, но все же ответил:
— Усадьбу спалили после большого сражения. Все дотла. Даже стула не осталось. Либо растащили, либо спалили.
— Сами повстанцы?
Старик потер щетинистый подбородок. Ответил молодой крестьянин, стоявший рядом, возможно сын.
— А кто их знает? Пришли ночью, будто целая армия. Мы-то из своих хибар и носу не казали, пока они не убрались.
— Значит, сидели и пережидали. Ну а урожай вы для господина Лоренса собираете? — Мур говорил по-ирландски с трудом, не хватало слов.
— Говорят, господин Лоренс и его семья не вернутся. Говорят, в Мейо больше вообще не будет господ.
— Значит, вы заберете весь урожай себе?
Крестьянин пожал плечами.
— Те, что ночью приходили, угнали весь скот. Оставили лишь несколько голов. Да и то, знаете, почему? Разожгли костер, разложили над ним створ железный от ворот да целиком туши и зажарили. Прямо пир горой.
Старик закашлялся, кашлял он долго и натужно, потом сплюнул под ноги.