Под стук каретных колес воспоминания об этой женщине исчезли. Вот, ворча и хмурясь, ходит меж стен недостроенной усадьбы отец, и рядом он, Джордж. Воскресенье. Тихо. Лишь поют птицы. Кружат над гнездами грачи. За молодой рощицей — манящая прохладой гладь озера Карра, зеленоватая, точно шелковое полотнище, которое отныне уже не соткать.
— Джон женится, — успокаивал себя отец, — он не станет тратить деньги, здоровье на лондонских шлюх.
— Будто я трачу! Мне еще ни одна шлюха не приглянулась.
— Да, я забыл про книги. Книги и проститутки у тебя в голове. Сочетание необычное. Ты все-таки язычник, как и все протестанты.
— Ты неверно судишь обо мне, отец, и всегда неверно судил. Я люблю этот край, это озеро не меньше, чем ты.
— Меня обобрали до последнего гроша и выслали за тридевять земель.
— Но вот мы вернулись. Времена меняются.
— А что это за господин, с которым ты дрался на дуэли в Лондоне? Даже в дублинские газеты попало, стало достоянием всех протестантов. Как его зовут?
— Джермэн.
— Ты, конечно, стрелялся с ним из-за женщины?
— Конечно же нет. Из-за карт. Засиделись допоздна, выпили лишнего.
Как и подобает истинным англичанам. А она: «Мой ирландец!» Да в Ирландии дама примчится в собственной карете, чтоб на дуэль поглазеть.
— Джон вырастет другим.
— Да, он от рождения другой. И ты мне это без устали пытаешься доказать.
— Я люблю вас обоих, святой богородицей клянусь. Обоих люблю.
Один лежит сейчас в уотерфордской земле: запавшие щеки со светлой щетиной.
Да, он вырос другим.
Ненадолго забылся. Проснулся — еще ночь. Стал напевать обрывки песен, стихов, крутившиеся в голове. «„Идут французы морем“, — пророчит старая вещунья». Накатила волна с мыса Даунпатрик, унесла брата, сюда на юг, в Уотерфорд. «Идут французы под парусами, завтра с рассветом будут с нами». Все мы потонем в бушующей стихии истории.
— А ты эту песню знаешь? — кричал он кучеру, словно тот мог услышать. — А я вот знаю. И Джон ее слышал. Не остров, а сплошное болото да слякоть от дождей.
Мур вконец разошелся, когда они доехали до Баллихониса. У ног перекатывалась пустая бутылка. Он велел остановить у постоялого двора, разбудить тавернщика и купить бутылку. Но хватило и одного глотка — раскрасневшись, выпучив глаза, он упал ничком на стол, запачкав рубашку и жилет, — его стало тошнить. Мой ирландец. И белая рука крадется по животу вниз. Зажав стакан обеими руками, он склонился над ним, отхлебнул половину, поперхнулся, его тут же вытошнило.
— Что ни делается — все к лучшему, — пробормотал он, уронив голову на грудь. — Теперь он уже далеко от Ирландии. В безопасности.
Уолш был потрясен: он никогда не видел своего господина пьяным. Словно чужая душа вселилась в знакомое тело, лицо исказилось, язык плел несуразицу. Глядя прямо на Уолша, Мур продолжал:
— Я тоже любил его, отец. Я тебя любил. Даже сказал об этом как-то. Все прахом пошло.
— Пресвятая дева богородица, — зашептала жена тавернщика, — чем помочь-то ему?
— Видать, совсем пить не умеет, — отозвался ее муж.
— Изрядно перебрал, — заступился Уолш. — Любой бы блеванул.
— Кто хоть он?
— Дворянин из Мейо, — ответил Уолш. — Помогите-ка мне его в постель уложить.
— Видать, и впрямь знатный дворянин. Нам такие в диковинку. Посмотри-ка.
— Тише, услышит, — шикнул Уолш.
На следующий день в послеобеденный час они добрались до Каслбара. Джордж, как всегда, был чисто выбрит, одет в свежее белье и другой костюм. В живых голубых глазах на длинном задумчивом лице отражалось голубое небо Мейо. Бутылки под ногами словно не бывало, футляр с пистолетами закрыт. Лишь осколки раздавленного сапогами стакана напоминали о долгой вчерашней ночи.
На Высокой улице столпился народ.
— Прочь, прочь с дороги, — закричал Уолш и замахнулся кнутом.
Мур выглянул из окна.
— Не нужно, — остановил он кучера и вылез из кареты.
В толпе и горожане, и британские солдаты, и ополченцы, и крестьяне. Мур хотел было заговорить с молодым офицером, но почувствовал чью-то руку у себя на плече. Круглолицый коротенький человек в мундире йомена. Купер. Тот, что приезжал советоваться насчет Избранников. Просил замолвить словечко перед Деннисом Брауном. В Киллале, дескать, неспокойно! Еще до восстания.
— Вовремя вы приехали, Мур. Сегодня большой день. Но в следующую пятницу будет и того похлеще. Непременно приезжайте. Мои йомены сегодня на службе, а я вот сюда вырвался и в пятницу обязательно приеду. Такой день пропустить нельзя. Никак нельзя.
— А что это за день? — холодно спросил Мур, неприязненно покосившись на руку у себя на плече. Купер ее тут же убрал и тщательно вытер о штаны.
— Месяц я томился в тюрьме, голодал, ожидая расплаты, только этим и жил. Ничего не скажешь, ваш Деннис Браун — человек дела, если разохотится. Днем, конечно, время не слишком удачное, а вечером все уже перепьются. То ли дело — утро, такое же свежее, погожее, как сегодня. Да я после этого прямо молодею.
— После чего? — не понял Мур.
— Как, ну после их казни, конечно. Выносят приговор и вешают. А об чем я тебе, милок, толкую.