– Почем знаешь? – откликнулась Гера.
– Ну… компания у вас странная. Две девушки. Ребенок. Парень и четыре взрослых дядьки, не сказать старых. А, у парня дракон еще есть. Немного необычные вы.
Инвер усмехнулся.
– Да, мы с сюрпризами. Не совсем люди.
– Не хотите говорить – не надо. Я тоже не расскажу, что от меня стражам нужно было.
– Задолжал оброк за то, что они тебя покрывают.
– А вот и нет! То есть да… то есть я заплатил уже в этом сезоне, но им показалось мало, хотя всегда так платил. Никогда больше не буду с ними связываться.
– Уверен, что еще хоть раз на борт взойдешь? С твоими-то увечьями.
– Уверен! Я еще и не так ломался. На мне заживает, как на собаке.
Гера испытующе посмотрела на Инвера. Тот улыбнулся. «Нет, меня это больше не задевает».
Карьян вновь что-то спросил, про детство волков. Те отшутились, а парень начала рассказывать о себе. Он был плодом мимолетной любви моряка и портовой девицы, влюбившейся в него так, что девушка решила оставить ребенка и заявиться к другу на корабль, когда уже совсем подходил срок рожать. Собственно, на корабле, в каюте капитана, Карьян и родился. Три года девица сопровождала не особо радовавшегося этому моряка в его странствиях, пока не покинула его в однов из портов Запада, отдавшись новой любви и оставив сына на попечение отцу. Впрочем, злые языки говаривали, что девица так надоела капитану, что тот то ли высадил ее на одном из безлюдных островов Красноморья, то ли вовсе скормил акулам. Карьян, для которого отец был всегда примером и эталоном, не верил этим слухам. Когда воин достиг совершеннолетия, он купил свой первый корабль – «Альбертину» – и покинул отца, который вскоре подался в пираты и держал в страхе Сахарные острова, пока не был убит в сражении с кораблями властей Юга. Погоревав неделю, Карьян собрал в баре всех уцелевших пиратов, что были верны отцу и предложил им новые условия сотрудничества – почти законные. Большинство согласилось, но предало Карьяна при первой же неудаче. Они вспороли на рифах брюхо корабля, на котором везли почти честно добытый огромный груз специй. Куркума, душистые перцы, базилик, кротон – все было испорчено. Заказчик не пожелал слушать объяснений капитана и велел высечь его. Когда через пару дней воин оправился в городской лечебнице, гонец передал ему весть от бывшей команды, что они, забрав все корабли и избрав нового капитана, отбыли в собственное плавание, а Карьяну желают скорейшего выздоровления и просят сильно на них не серчать. От горя воин попытался наложить на себя руки прямо в лечебнице, перерезав запястья лезвием для бритья, однако его застукала за этим одна из послушниц, перебинтовала и обработала раны, напоила его успокоительным эликсиром – и Карьян впервые влюбился. Еще месяц он выдумывал у себя то одну хворь, то другую, чтобы подольше оставался в лечебнице и пытаться добиться расположения прекрасной Мириам. Но та была неприступна, как бастион, и лишь коротко улыбалась цветам, которые доставляли каждый день из города и на которые Карьян тратил последний сбережения. Наконец, воин объявил, что умрет, окончательно и бесповоротно – и никто уже не успеет его спасти, – если Мириам не ответит ему взаимностью. Девушка усмехнулась, огладила белоснежный фартук, заправила за ухо прядь непослушных курчавых рыжих волос, выбивавшихся из-под чепчика – и поцеловала воина. А на следующее утро новая сиделка – грузная пожилая женщина поведала Карьяну, что Мириам отбыла в другой город со своим женихом, одним из стражей Конора. В тот же день воин вышел из лечебницы с твердым убеждением, что полагаться в этом мире можно только на себя, а главный смысл этой самой жизни – наслаждение. С такой установкой и шел дальше Карьян. Обретая и теряя друзей, завоевывая любовь и теряя к ней интерес, покупая, крадя и разбивая корабли, каждый из которых непременно носил имя «Мириам».
Он рассказывал и рассказывал, пока не засыпал под действием мака. И если девушек его истории напрягали, то Инвера они подталкивали к очень важному решению.
…
Когда ранним утром, пока солнце еще не показалось из-за горизонта и весь мир спал, телега подкатила к указательному столбу, гласившему, что до селения Мирного осталось не более трех миль, из домика, стоявшего тут же у дороги, вышла женщина. В руке она держала яркий фонарь, освещавший широкую фигуру. Светлое лицо ее не переставало улыбаться, а белые свободные одежды не давали усомниться в чистоте ее намерений. Она обняла каждого прибывшего и испуганно охнула при виде Карьяна. Через два часа, опоенные чаем и накормленные крендельками, волки сидели на крыльце, слушая, как где-то в доме подвывает от боли Карьян. Женщина, жившая в одиночестве на этой заставе, взялась обрабатывать его раны.
– Она тут вроде постового, – пояснила Гера. – Кормит, обогревает путников. И решает, кто достоин идти дальше. В тот раз я месяц пробыла с ней, прежде чем отправилась выше. Гретта сказа, что я не знаю, чего хочу на самом деле, а идти туда от любопытства не стоит, иначе неизвестно, что найдешь.
