Агентство, в котором работал Морри, полностью занимало двенадцатый этаж белоснежной башни, что располагается в конце бульвара Ла Шинега, который спускается вниз по склону на юг. Все, кто выходил из лифта у него за спиной, шли только в одном направлении — к столику секретарши, который стоял на виду у Джуита, за ансамблем пышных филодендронов. Там то и дело прерывисто звонил телефон, и молодая блондинка отвечала на звонки мягким музыкальным и жизнерадостным голосом. Чтобы рассмотреть каждого, кто вышел из лифта, Джуиту надо было лишь немного подождать. Он бы не удивился, если бы новый посетитель оказался знаменитостью — кинозвездой, рок-музыкантом или обозревателем криминальной хроники. Но Джуита интересовали не знаменитости. Просто он машинально поднимал голову всякий раз, когда появлялся кто-нибудь новый.
Не то, чтобы эти люди привлекали его. Причина лежала глубже. Это было даже не навязчивым состоянием, а своего рода рефлексом. Его мать годами пыталась отучить его заглядываться на людей. Ей этого так и не удалось. Он постиг уловки, благодаря которым она и не подозревала, что он за кем-то наблюдает, тогда как он только этим и занимался. Он научился наблюдать за людьми между миганиями. Многие не замечали этого — ни за час общения, ни за всю жизнь. Зачем он это делал?
Для того ли, чтобы запомнить жесты, походку, манеры поведения, разговора, то, как слушают или смотрят на собеседника, встают, садятся, едят, пьют, снимают пиджак — и затем совершенствоваться в игре? Это было бы слишком просто. Такое объяснение удовлетворило бы тех, кто застал бы его за этим занятием. Но не его. Это было неким страстным желанием, неким голодом, которые он не мог себе объяснить. Иногда это занятие опечаливало его, иногда заставляло злиться на себя, иногда истощало своей неплодотворностью, но он не мог перестать заниматься им, как не смог бы приказать себе не дышать.
Теперь он смотрел на невысокого, подтянутого, загорелого парня, почти мальчика. Тот шёл к столу секретарши по ковру соломенного цвета. Голова немного великовата, как у жокея, крепкие плечи, узкий таз, черный костюм, только что снятый с вешалки в магазине Дж К. Пенни во Фресно. Он нёс маленький букет цветов, голубых и оранжевых Походка как у петушка-забияки. Глаза его сияли, а широкий рот расплылся в усмешке так, словно он вспомнил про себя какую-то шутку. За дальним рядом кушеток и стульев, он сунул букет в зубы и перевернулся «колесом». Молодая секретарша от удивления встала, а Джуит засмеялся. Парень поклонился, вручил её цветы, заправил галстук под жилет и произнёс, слегка гнусавя по-деревенски: — Уильям Хэйкок, мисс. К мистеру Морри Блоку, если можно.
Джуит вздыхает и переворачивается в постели. «Колесо» и букет должны были очаровать молодую женщину; чтобы мисс запомнила Уильяма Хэйкока навсегда. Может, она и запомнила его, а может и нет. Это значения не имело. Морри ошибся в Билле. На сцене маленького театра во Фресно тот выглядел таким ярким и многообещающим, как новая игрушка. Но оказалось, что у него недостаточно твердый голос, плохие зубы, маленький рост и что он, кроме того, совсем не умеет играть. Всё это было не смертельно, но он, ко всему прочему, был совсем не фотогеничным. Стоило ему только повернуть голову, будучи в кадре, и он начинал выглядеть, как кто-то другой. Поэтому он был нечастым гостем в приемной Морри.
Джуит вздрагивает. Ночь стала холодной. Он включает лампу, встает, прикрывает окно, вытаскивает свитер из выдвижного ящика и надевает его. Затем заползает обратно в постель и выключает свет. Он сворачивается под одеялом и смыкает веки. Теперь он сидит рядом с Биллом на переднем сидении побитой машины Билла, которая тарахтит вдоль дороги. Улица ослепляла неоновыми вывесками. Они ехали в мотель в пригороде Сан-Диего, где Джуит ночевал после игры в «Макбете» на шекспировском фестивале в театре «Глобус», что в парке Бальбоа. Этот театр был приблизительной реконструкцией шекспировского «Глобуса» в Лондоне — высоким деревянным цилиндром. Недавно его спалил дотла какой-то сумасшедший ребенок. Джуит усмехается, лёжа под одеялом.
В то же время, он чувствовал себя так, будто спалил театр сам. Он не был хорош в роли Макбета. Ему казалось, что та неделя никогда не закончится. Местные критики язвили на предмет красоты его голоса, а также о том, что он чересчур полагается на свой голос и его красоту. На следующем представлении он стал выть и хрипеть — режиссёр спросил, не сошёл ли он с ума. Лос-Анджелесские обзоры вышли днём позже. Критики насмехались — Джуит двигался, как танцор. Он пытался двигаться, шаркая как медведь, ковыляя как хромой футболист. Потом, за кулисами, леди Макбет предложила ему купить корсет. Она говорила, что едва сдерживала смех, прикрывая рот ладонями, в которых сжимала окровавленные кинжалы. Он не был хорош в роли Макбета и никогда не сыграл бы его хорошо.
