Комната была довольно просто обставлена разрозненной темной мебелью, пол был выложен прохладным кафелем, которым обычно выстилают террасы. На окнах трепетали тонкие тюлевые занавески.
– Я знала, что тебе очень понравится отсюда вид, – сказала Пэнси.
– Да, я просто в восторге, – откликнулась Элен. Пэнси посмотрела на нее с полуулыбкой, но глаза ее затуманились.
– А знаешь, Элен, ты счастливица! Ты умеешь наслаждаться жизнью. Не теряй этой способности.
Элен не успела ничего ей ответить: Пэнси уже спустила ноги на пол и поднялась с кровати.
– Ладно. Пойду приведу в порядок ногти и выряжусь в пух и прах, чтобы Ким допустила меня к чаепитию. Увидимся внизу.
Элен не терпелось вырваться на свежий воздух и отправиться осматривать Венецию, но она, как вежливый человек, спустилась вниз и присоединилась к своим хозяевам, сидевшим за столом.
Почти сразу же после чаепития Ким принялась отдавать указания насчет обеда. Мейсфилд пригласил в гости очень влиятельных людей, с которыми он имел общие дела. Девушки пошли переодеться, договорившись встретиться и выпить по коктейлю в «комнате отдыха» – так ее называла Ким. Элен попыталась себе представить, как же должна выглядеть такая комната в этом изящном мраморном дворце, и с трудом подавила смех, заметив, что Пэнси весьма красноречиво подняла брови.
Элен нерешительно отправилась наверх, чтобы еще раз переодеться. Свет за окном был уже не лимонно-желтым, а золотистым, и Элен боялась, что ей так и не удастся выбраться на улицу. Отвернувшись от окна, она порылась в своем чемодане, и вдруг стала понимать, почему Ким так одержима идеей приобретения новой одежды. Если всякий раз, когда в Палаццо Кроче – гости, ей нужно будет переодеваться, то ей тоже не избежать похода по магазинам…
«Комната отдыха» оказалась продолговатой комнатой на первом этаже, выходившей на канал. Там были окна во всю стену, от пола до потолка, однако тяжелые резные ставни закрывали их довольно плотно, и в комнате царил полумрак. Элен восхищенно оглядывалась, пока Мейсфилд угощал ее напитками, стоявшими на очень красивом сервировочном столике в углу. Похоже, он слегка удивился, когда она отказалась от виски. В комнате были идеально соблюдены все пропорции, но с мебелью явно перестарались. Пестрые занавеси с бахромой смотрелись как-то аляповато в сочетании с богато украшенными ставнями. Между пухлыми диванами стояло огромное множество длинных столиков, Элен показалось, что в комнате слишком много пуфиков и разноцветных стеклянных безделушек. Старый мозаичный пол с красивым рисунком был накрыт дорогими, яркими, современными коврами. Ким явно не любила эту мозаику, но совсем ее спрятать все-таки не отваживалась.
На дальней стене красовался ее портрет, он был бездарно намалеван масляными красками, особое внимание на нем уделялось бриллиантовому кольцу, надетому на безымянный палец: от камешка во все стороны расходились лучики света.
Важные гости еще не пожаловали. Пэнси, надевшая шелковое платье, которое ее слегка взрослило, чинно сидела рядом с Мейсфилдом и рассказывала ему об Оксфорде. Сидевшая в другом конце комнаты Хлоя была сегодня ослепительно хороша. На шее у нее поблескивала тяжелая золотая цепь, на запястье, перехваченном черным манжетом, желтели золотые браслеты. Она давно не была так оживлена. Мейсфилд то и дело поглядывал на нее. Ким же не занималась никем в отдельности. Она сновала взад и вперед, передвигала пуфики, звенела бокалами и бутылками, стоявшими на сервировочном столике. Ее светлые волосы были собраны в пучок на затылке, а декольтированное белое платье без бретелек напоминало и о наивности греческой туники, и о расценках модного портного.
– Ну, как? Вам, наверное, не терпится осмотреть Венецию? – громко спросил Элен Мейсфилд.
– Да. Я жду не дождусь.
– Элен любит живопись, – вставила Пэнси. Мейсфилд просиял, он был в восторге от дочери.
– Прекрасно, прекрасно! Раз ты так хорошо занимаешься, ты сможешь много порассказать Элен обо всех этих Челлини и Тинторетто, которыми тут так восхищаются.
В голосе Мейсфилда чувствовалось уважение, которое испытывает по отношению к учебе человек, добившийся всего сам. Элен, прекрасно понимавшая, что она знает об искусстве эпохи Возрождения раз в десять больше, чем ее подруга, ведь Пэнси не была ни на одной лекции по истории искусств, отвела глаза, чтобы не видеть ангельской улыбки Пэнси, и пролепетала:
– О, мне не терпится это услышать!
– Я обожаю Каналетто, – заявила Ким. – Правда, Мейс?
Гостями оказались два толстенных, мордатых мужика и их тучные, увешанные драгоценностями жены. Только один из гостей говорил по-английски, а Ким совершенно не знала итальянского, так что ей приходилось переводить самые простые фразы. Разговор, в основном, шел о деньгах или о людях, которые имеют деньги, и о том, что они с этими деньгами делают.
