Примерно за неделю до съезда демократов Деннис Овербай[60] опубликовал в “Нью-Йорк таймс” новости от Стивена Хокинга. На конференции в Дублине Стивен Хокинг заявил, что тридцать лет назад был неправ, когда утверждал, что информация, поглощенная черной дырой, ни при каких условиях не может быть оттуда извлечена. Эта перемена мнения имела “огромное значение для науки, – писала «Таймс», – поскольку если бы профессор Хокинг тогда оказался прав, то было бы нарушено одно из фундаментальных положений современной физики, согласно которому всегда можно, так сказать, перемотать пленку обратно и восстановить то, что случилось, например, при столкновении двух автомобилей или при коллапсе звезды, превратившейся в черную дыру”.
Я вырезала эту статью и прихватила с собой в Бостон.
Что-то в ней казалось мне насущным, но что именно, я поняла только месяц спустя, в первый день съезда Республиканской партии на Мэдисон-сквергарден. Я находилась на эскалаторе башни С. Последний раз я стояла на эскалаторе в том же здании в ноябре, с Джоном, перед тем как мы улетели в Париж. Мы отправились туда вместе с Дэвидом и Джин Халберстам посмотреть матч “Лейкерс” и “Никс”. Дэвид добыл билеты через комиссара НБА Дэвида Стерна. “Лейкерс” выиграли. По сплошному стеклу по ту сторону эскалатора стекали струи дождя. “Это к удаче – отличное предзнаменование перед поездкой”, помню, сказал Джон. Не о хороших местах, с которых мы смотрели матч, не о победе “Лейкерс” и не о дожде – он имел в виду, что мы наконец-то сделали что-то, чего обычно не делали. У него появился недавно такой пунктик. Мы перестали развлекаться, повторял он мне в последнее время. Я приводила примеры (мы же побывали вот там, мы же делали вот это), но я понимала, о чем он говорит. Он имел в виду делать что-то не потому, что от нас этого ждут, и не потому, что мы всегда это делали или должны, а просто потому, что хочется. Он имел в виду желания. Он имел в виду жизнь.
Та самая поездка в Париж, из-за которой мы поссорились.
Та самая поездка, про которую он сказал, что ему обязательно нужно поехать, иначе он никогда больше не увидит Париж.
Я все еще стояла на эскалаторе башни С.
Распахнулась очередная воронка.
В последний раз я вела репортаж из Мэдисонсквер-гарден в 1992 году, со съезда Демократической партии.
Джон ждал меня до одиннадцати часов вечера, потом мы ужинали вместе. В те жаркие июльские вечера мы шли в “Коко паццо”, заказывали на двоих пасту и салат и устраивались за одним из маленьких незарезервированных столиков у бара. По-моему, за таким поздним ужином мы никогда не обсуждали съезд. В субботу перед началом съезда я уговорила Джона пройтись со мной пешком на мероприятие Луиса Фаррахана[61], которое так и не состоялось, и такого импровизационного расписания в сочетании с прогулкой обратно в центр от 125-й улицы хватило, чтобы Джон утратил интерес к демократическому съезду.
И тем не менее.
Он ждал меня каждый вечер, чтобы поужинать вместе.
Я думала обо всем этом на эскалаторе башни С и вдруг заметила: я провела минуту или две на эскалаторе, вспоминая ноябрьский вечер 2003 года перед отлетом в Париж, и те июльские вечера 1992-го, когда мы ели поздний ужин в “Коко паццо”, и тот день, когда мы стояли на 125-й улице, дожидаясь мероприятия Луиса Фаррахана, которое так и не состоялось, и за эти две минуты я ни разу не попыталась мысленно изменить исход этих событий. Я наконец заметила, что с последнего утра 2003 года – утра после смерти Джона – все время пыталась направить время вспять, просмотреть фильм задом наперед.
Прошло восемь месяцев – настало 30 августа 2004-го, – а я все еще пыталась.
Единственное отличие в том, что на протяжении восьми месяцев я пыталась заменить ту пленку альтернативой. Теперь же я пыталась лишь реконструировать столкновение, момент, когда погибшая звезда обратилась в черную дыру.
