Помню внезапное и всепоглощающее чувство – надо сейчас же уйти из “Флит-центра”. У меня очень редко случались панические атаки, но то, что произошло со мной в следующую минуту, было, несомненно, приступом паники. Помню, как я пыталась успокоить себя, представляя, будто смотрю фильм Хичкока – любой кадр выстроен так, чтобы внушить ужас, но, в конечном счете, это же искусство, игра. Вот рядом с сектором, где мне отвели место, сеть, удерживающая воздушные шары до того момента, как их запустят. Вот призрачные силуэты, перемещающиеся высоко над нами. Вот то ли пар, то ли дым, струящийся из кондиционера над вип-ложами. Вот – когда я сорвалась с места – коридоры, которые, казалось, никуда не вели, таинственно пустые, наклонные, искривленные стены (похоже, я в фильме Хичкока “Завороженный”[59]). Вот остановленные эскалаторы. Эскалаторы, которые не включаются нажатием кнопки. Вот – когда я сумела добраться до первого этажа – пустые поезда, замершие по ту сторону запертой стеклянной стены (тоже наклонной и искривленной, как я увидела вблизи), где начинались пути Северного вокзала.
Я вышла из “Флит-центра”.
Вторую часть заседания я досмотрела по телевизору в номере в “Паркер-хаусе”. Что-то в моем номере показалось мне знакомым, когда я вошла в него накануне, однако я выкинула это из головы. Лишь сейчас, включив кабельный канал и слушая, как в собственном ритме включается и выключается кондиционер, я вспомнила: точно в таком номере в “Паркер-хаусе” я останавливалась на несколько дней перед выпускным курсом в Беркли. Я возвращалась с программы для будущих выпускников, которую вел тогда журнал “Мадмуазель” (программа “Редактор на месяц”, увековеченная Сильвией Платт в романе “Под стеклянным колпаком”). Мой путь в Калифорнию лежал через Бостон и Квебек – такой “образовательный маршрут” составила моя мама, реализуя собственную неосуществленную мечту. Даже тогда, в 1955 году, кондиционер включался и выключался, подчиняясь собственному ритму. Помню, как проспала до середины дня, чувствовала себя несчастной, потом поехала на метро в Кембридж, и там, вероятно, шаталась бесцельно, а потом поехала на метро обратно.
Осколки 1955 года всплывали в таком отрывочном (или “рассеянном”, или даже “смазанном”) виде (что я делала в Кембридже, что же я могла делать в Кембридже?), что мне было трудно их удержать. Но я пыталась: до тех пор пока удавалось думать о лете 1955-го, я не думала о Джоне или Кинтане.
Летом 1955 года я приехала на поезде из Нью-Йорка в Бостон.
Летом 1955 года другим поездом я поехала из Бостона в Квебек. Я остановилась в “Шато Фронтенак”, в номере без ванной.
Нет, не работает.
Я попыталась уйти еще глубже, в более раннюю пору, чем 1955 год, в Сакраменто. Старшие классы, школьный рождественский бал. Это казалось безопасным. Я вспоминала, как танцевали в обнимку. Перебирала те места на берегу, куда мы ходили после танцев. Представила себе туман над дамбой, когда мы ехали домой.
Я уснула, удерживая внимание на том тумане над дамбой.
Проснулась в четыре утра. Туман над дамбой настолько густой, что не видна белая линия. Кто-то должен идти впереди и направлять водителя. К несчастью, в моей жизни было другое место, где туман сгущался настолько, что перед машиной приходилось идти мне.
Дом на полуострове Палос-Вердес.
Дом, куда мы принесли Кинтану, когда ей было три дня от роду.
Когда выезжаешь по Набережному шоссе и через Сан-Педро на дорогу, идущую над океаном, попадаешь в туман.
И тогда тебе (то есть мне) нужно выйти из машины и показывать водителю белую линию.
Водителем был Джон.
Я не стала рисковать, дожидаться нового панического приступа. Вызвала такси до Логана. И когда покупала кофе в “Старбаксе” рядом с выходом к шаттлам “Дельты”, старалась не смотреть на декоративную гирлянду из красной, синей и белой фольги, задуманную как “традиционное” праздничное украшение, но блестевшую уныло, эдакое Рождество в тропиках.
Как смогу я снова поехать в Париж без него, как смогу поехать в Милан, Гонолулу, Боготу?
Я даже в Бостоне не смогла побывать.
