Каменное крыльцо дацана истерто и отполировано за долгие годы тысячами ног молящихся. Внутри храм украшен цветными шелковыми лентами, картинами с изображением царства божия и родины Будды, портретами настоятелей дацана, многочисленными ликами богов-бур-ханов. Драгоценными камнями, золотом и кораллами отделаны массивные белые раковины — ритуальные духовые инструменты лам. За ними возвышаются серебряные кубки-сугсэ. Наверху тускло светят электрические лампочки, а на подставках — масляные светильники в бронзовых чашечках, мерцает вечный огонь, освещающий прошлое, настоящее и будущее. В зыбком, колеблющемся пламени сотни святых и бурханов кажутся живыми. Все они на первый взгляд выглядят одинаково, а присмотришься — каких только нет! И улыбающиеся, и свирепые, и лукавые, и насмешливые, и печальные, и злорадные, и мечтательно-сосредоточенные, и непроницаемомудрые. Многоглавые, многорукие… И каждый может указать путь в неведомое.
В ожидании начала молебна-хурала богомольцы столпились у входа в храм возле Дондока, бойко торгующего своим святым товаром.
— О-о! Кто же это? Какое знакомое лицо! Уж не божественный ли это Далай-лама?
— Совершенно верно! Это Далай-лама Жэбзэн-Дамба-Лубсан-Доржи… Черт побери, запутался в его семидесяти именах! Недавно я гостил у него, — причмокивает от удовольствия Дондок, скаля стальные зубы, — и получил в подарок эту карточку.
— Ты не болтай, что на язык подвернется, — осаживает его старый бурят. — Это не такая вещь, чтобы ее где и как попало таскать. Такой снимок надо хранить в подобающем месте. Давай!
— Нет уж! Как я могу расстаться с такой драгоценностью. Пусть мне лучше голову оторвут, — вырывает карточку Дондок.
— Мне твоей головы даром не надо. На вот, держи рубль.
— Кто больше даст? Это же не просто человек — живой бог! Меньше, чем на пол-литра, не возьму.
— На… сколько тут? Я в деньгах не разбираюсь. Сдачи не надо, — протягивает новенький червонец шабганса Содномиха.
— Вот это другое дело! Вообще грех, конечно, торговаться из-за Далай-ламы. Берите, пока у меня еще есть.
— Давай сюда. Пятерки хватит? На.
— Кому еще? Берите себе, родным, соседям… — развернув веером, словно игральные карты, фотографии, Дондок прохаживается среди богомольцев.
Затрубили дацанские трубы, и народ повалил в храм.
Здешние ламы — их больше десятка — верные ученики и последователи бурхана. Большинство из них в старину имело низшие духовные звания хувраков, габжа и гэбшэ. В вихре времен и событий, доселе невиданных, в силу различных превратностей судьбы вынуждены они были оставить свои священные книги, а под старость лет снова собрались под крышею храма — дряхлые, доживающие свой век служители Будды.
За двумя рядами низких столов, расставленных на некотором расстоянии друг против друга, сидят они, поджав под себя ноги, одетые в ярко-красные орхимжо-накидки, держат в руках молитвенные книги, колокольчики, барабанчики-дамари, литавры, колотушки от больших барабанов-хэнгэрэг. Одни, словно внезапно помолодев, громкими голосами, нараспев читают молитвы, другие однотонно и невнятно бубнят их про себя, третьи просто кивают в такт головами. Никто все равно не понимает ни слова их песнопений на древнем тангутском языке. Кажется даже, что они тысячекратно повторяют одно и то же, одно и то же…
Застыли в почтительном внимании прихожане — бритоголовые старики, старухи, больные, калеки. Все без головных уборов. Держат иконки, перебирают четки. Иногда, вздевая к небесам иссохшие, словно кривые сучья, руки, шевелят беззубыми ртами, что-то шепчут. А то вдруг, будто желая помочь ламам, вторя им, начинают громко бормотать молитву. Неожиданно, точно под сильным порывом ветра, низко склоняются, распластываются на полу в «ползучей» молитве. Трудно им. Немощны тела их, хрупки кости. Но откуда-то берутся силы бить поклоны, стоять недвижимо…
Не все вместились в храм, многие остались на улице, ждут своей очереди. Впрочем, и они не теряют времени даром — движутся гуськом по солнцу вокруг дацана, крутят хурдэ — колеса с начертанными на их ребрах словами молитв, запасаются на всякий случай впрок отпущениями грехов.
Дондок тут как тут. Он уже неплохо поторговал, надеется еще подзаработать и потому в прекрасном настроении.
— Мэндэ, верующие! — кричит он. — Ом-ма-ни-пад-ми-хум!
— Мэндэ! — здороваются с ним, недоверчиво оглядывая его с головы до ног. — Это ты ли, Дондок?
— Что вы на меня так уставились? Я — собственной персоной, — небрежно отвечает Дондок.
— Да про тебя говорили, что ты летом нагишом ходил. Потом вроде в женской одежде тебя видели…
— Значит, наконец-то обрел я свое истинное лицо, — сияет он. — Нет больше Голого Дондока! Зовите меня теперь Шевровый Дондок!
— Это можно. Значит, образумился? Совсем другой вид у тебя. Молодец. И одет хорошо, и в дацан приехал.
— Такую одежду я получил из рук самого Высокорожденного, — скалится в железнозубой ухмылке Дондок. — Далай-лама благословил меня и сказал: «Пусть все отныне зовут тебя Шевровый Дондок!»
