— Ничего не скажешь, ловок ты! И оделся шикарно. Ни у кого такой одежды нет, — ехидно замечает известный всем приземистый толстяк по прозвищу Гундосый Намсарай, дацанский шофер.
Появление Намсарая, похоже, не очень по душе Дон-доку. Он не остается в долгу:
— Вы тоже, кажется, неплохо выглядите. Конечно… Имея некоторое касательство к дарам-подношениям верующих граждан… Слышал я, вы и от настоятеля получаете подарки.
— Ну, какое там! Я свой хлеб зарабатываю в поте лица. Я же в карты не играю, — гундосит Намсарай.
На лице Дондока разлито благочестие.
— Я решил навсегда бросить неправедные дела. Хочу замолить все черные земные грехи…
— Подумать только! — закатывает глаза Намсарай. — Скажи лучше, профессию переменил. Торговлей, значит, занялся? Денежки у людей выманиваешь?
— Бр-р-ось! — взбычился Дондок. — Ты не клевещи, не оскорбляй чувства верующих!
Шофер придвинулся поближе, гундосит в самое ухо:
— Ты же делаешь спекуляцию. Знаешь, что за это полагается?
Дондок с великим удовольствием влепил бы Намса-раю добрую затрещину, но, сознавая, что ему не осилить крепкого толстяка, спешит избавиться от него и отойти подальше.
— Не нам с тобой говорить о законе, — смиренно произносит он.
— Постой, постой! — тянет его за рукав Намсарай. — Ты куда торопишься? Мы же с тобой старые друзья. Неужели мы не поймем друг друга по-хорошему? — и подмигивает.
— Конечно! Ну, я слушаю. Чего тебе надо?
— Совсем немного. То, что у тебя в кармане, — пополам. А если нет…
— Тогда что?
— Если нет, то по-другому поговорим…
— Я тебя все равно не боюсь!
— Побоишься. Сейчас найду управу. Здесь полно дружинников.
Шофер вцепился в Дондока, но тот выпутывался и не из таких положений. Быстро выхватив из-за пазухи пачку фотографий, Дондок швырнул их перед собой. Богомольцы, увидев, как сыплются на землю драгоценные изображения Далай-ламы, ринулись подбирать их. В этой суматохе Дондок и улизнул. Он прошел мимо приземистых домиков дацанского подворья, мимо высоких сараев, обогнул забор и вынырнул прямо возле зеленого навеса автобусной остановки, столкнувшись носом к носу с Бальжимой-абгай.
— Доо, — обрадовалась землячка возможности поделиться впечатлениями. — Очень интересно в дацане! Действительно, может притянуть сердца и души людей. Любой человек может стать верующим.
— Верно. Я тоже буду теперь молиться богу-бурхану. Ни одного молебна не пропущу.
— Я все свои дела исполнила. Можно было бы еще остаться, да домой надо…
— И я свой план на сто с лишним процентов перекрыл. За один час заработал столько, сколько за месяц черным потом не добудешь. Ничего, а?
Старуха не без зависти вздыхает.
— Ты, Дондок, благое дело сделал, нужное людям, доброе… Самого Далай-ламу в дацан принес!
— Еще принесу! Говорят, еще Панчен-эртни есть… Надо будет узнать всех высокорожденных. Много можно такого добра сделать.
Бальжима-абгай не слышит насмешки. Она вся под впечатлением увиденного на молебне.
— Доо… Я молилась, чтобы нынешний год змеи не принес никаких бедствий…
Дондоку неинтересно слушать старуху. Он перебивает ее:
— Да-да, вы сделали очень нужное и полезное для общества дело. Но вам надо было бы и о себе позаботиться. Я слышал, ваша семья от скота избавилась?
— Я и об этом молилась, — простодушно признается Бальжима.
— И правильно сделали. Теперь мы с вами совсем одинаковые — ни у вас, ни у меня нет скота.
— Ты что, смеешься надо мной?
— Да нет. Зачем же мне смеяться? Мы же с вами люди, которые совершают только угодное богам…
Первый в жизни молебен наполнил старушку каким-то благостным чувством. Ей хочется сделать что-нибудь хорошее, доброе. Например, наставить на путь истины стоящего рядом Дондока.
— Ты почему бродяжничаешь, Дондок? Почему о своем доме не думаешь? Твоя Балмацу скоро принесет тебе ребенка…
— Что? Балмацу рожать будет? С чего это моя жена беременная? — вспыхивает Дондок.
— Кому, как не тебе, знать, — мрачнеет Бальжима. — Что ты за человек!
— Каждый человек живет, как хочет.
— Доо… Не будь таким злым, Дондок.
Ну зачем только связалась тетушка Бальжима с этим проходимцем? Чтобы отвязаться от нее, он возьми да ляпни:
— Вот вы, Бальжима-абгай, в дацан приехали, помолились. А вы подумали, что за это вашему сыну будет? Ведь Булат — комсорг, депутат…
У Бальжимы даже голову заломило от этих слов.
— Ты, Дондок, только худое говорить можешь, — задохнулась она. — Не зря говорят: от дерева — сажа, от зла — только зло.
— Вот и хорошо, что вы это поняли.
— Гражданин Бабуев Дондок! — раздался из-за навеса автобусной остановки голос милиционера Шоёнова, и тут же милиционер предстал во всем своем официальном величии. — Подойдите-ка сюда.
— Здравствуйте, товарищ старшина! — залебезил Дондок. — Зачем это я вам понадобился!
— Давайте без лишних слов! Пройдемте со мной!
— Не могу… Никак не могу, товарищ старшина. Я вот привез из Хангила на молебен эту больную старушку и обязан доставить ее обратно. Сыну обещал. Правда ведь, Бальжима-абгай?
Бальжима и не подумала заступаться за него — слишком уж обидные слова он сказал.
— Ты правдами-неправдами в недобрые дела меня не втягивай!
Шоёнов переступил с ноги на ногу.
