— Я тебе, Балмацу, хорошего скакуна приручу. Табунщики меня давно приглашали. Я сегодня же на конеферму поеду.
Приподнялся и Дондок. Поглядел на спину Балмацу, пошарил у себя за пазухой, вытащил непослушной рукой до половины пустую бутылку «московской», задрал голову, несколько раз глотнул из горлышка, прохрипел:
— Когда я маленький был, мать меня из рожка молочной водкой поила, пить приучила… Ну-ка, хлебните в честь моего сына! Я вас угощаю. Берите!
Балмацу оттолкнула рукой бутылку и оглянулась — далеко ли еще ехать.
— Не будем мы пить. Вот чаю бы сейчас горячего… Может, у кого-нибудь возле озера Ножей остановимся погреться?
Калмык огрел коня кнутом.
— Если пить не хотите, может, закурите? — протянул Дондок пачку папирос.
Очень хотелось Балмацу хоть разок затянуться — пересилила себя.
— Нельзя рядом с ребенком. И ты не кури. Слышишь, Дондок?
— От табаку теплее не станет, — поддержал ее Санджи.
— А ты, парень, помалкивай, не встревай в семейный разговор. Балмацу, ты почему со мной говорить не хочешь?
— Хватит, наговорились. Я видеть тебя больше не хочу. У меня теперь сын есть, — спокойно отвечает Балмацу.
Сколько раз убеждал ее Санджи, чтобы не расходилась она с мужем, попыталась вернуть его, а теперь ему хочется, чтобы Дондок куда-нибудь исчез, совсем, навсегда, оставил в покое эту женщину.
«Черт возьми! Что с бабой случилось? — диву дается Дондок перемене в жене. — Раньше, когда хотел, приезжал, уезжал — слова не говорила, а тут даже близко не подпускает. Неужели не удастся зиму у нее провести, до тепла продержаться?..»
— Ты еще пока мне жена, — говорит он с досадой. — И ребенку отец нужен.
Спокойствие покинуло Балмацу. Она вот-вот готова взорваться. Сколько ей пришлось помучиться, вытерпеть с этим типом, сколько было скандалов, пока жили вместе, сколько ходила она, разыскивая его во время загулов, даже на Хильгиндинский аршан ездила, дура, уговаривать… И муж он никудышный, а отец — тем более.
— Не нужен ты нам, Дондок. Ни мне, ни ребенку. И держись от нас подальше. Видеть тебя больше не хочу!
— Вы к тете Балмацу не приставайте! — сердито предупреждает Санджи.
— Что?.. Балмацу — тетя? Ух, какая у тебя хорошая тетя! Ха-ха-ха! — раскачиваясь взад-вперед, Дондок фальшиво смеется.
— Я Санджи за родного брата считаю, — сверкнула глазами Балмацу.
— Ха!.. Родня, значит? А может, вы еще ближе родня, чем тетя с племянником или брат с сестрой?
— Не валяй дурака, Дондок, — устало произносит Балмацу. — И не меряй людей по себе.
Санджи придержал коня, положил тяжелую руку на плечо Дондока.
— Ведите себя прилично. А то я вас высажу. Возьму и вышвырну.
— Чего болтает этот калмык? — распетушился было Дондок. — Я тебе…
На большее его не хватило — струсил. Представил, что этот сильный парень запросто ссадит и оставит одного посреди степи, — примолк, и Балмацу пожалела, заступилась.
— Ладно, оставь его, Санджи. Скоро доедем. Давай-ка у Эрдынеевых остановимся, отдохнем. Ты ведь к ним собирался?
Санджи свернул к показавшимся слева трем юртам табунщиков.
Нет ничего для степняка дороже коня.
Как величайшая драгоценность, воспет он в песнях народных. Легенды сложены о конях.
Табуны — украшение степей. Рождаются и вырастают в степных табунах скакуны для легендарных баторов-богатырей, резвые кони, первыми мчащиеся на больших скачках, и крепкие, выносливые рабочие лошади, без которых тоже не обойтись.
Как и столетия назад, пасутся в степях круглый год табуны. Едят самые сочные травы, пьют самую чистую воду кони. Нет умнее и красивее животных!
Диковатые нравом, с гордыми головами, пышными гривами и хвостами, бьют о землю копытами, подрагивают крупами гнедые красавцы, настороженные, готовые мгновенно умчаться в бешеной скачке в открытую степь — потревожь их только. Не вдруг подойдешь к таким коням, будь ты и смелый человек. Посмотри, полюбуйся на них: то сгрудятся тесно они и заливисто ржут, то не поладят между собой, грызутся, поднимаются на дыбы, ударяют друг друга копытами…
Хангильские кони — славные кони. Выращивают их опытные табунщики, уважаемые в колхозе люди. Все они настоящие буряты, из тех, кто трех лет от роду уже крепко сидит в седле, семи лет завоевывает призы на скачках, а в восемнадцать укрощает диких трехлеток.
Вот они, хозяева табунов, — Эрдэни Намсараев, Бато Боролдуев, Дугар Цыдыпов — в коротких легких полушубках, с уздечками в руках и укрюками-ургами у поясов стоят возле юрт, всматриваются, кто это к ним пожаловал. Крепкие, закаленные мужчины. Им и мороз нипочем.
Приветливо встретили Балмацу с ребенком, отвели в тепло. На Дондока-брехуна и не посмотрели. Парню-калмыку обрадовались.
— Амар сайн, Санджи!
— Мы тебя заждались. Думали — не приедешь.
— Ну, выбирай любого коня!
— Амар сайн, друзья! — здоровается Санджи.
С малых лет мечтал он о быстрых, как ветер, конях. Каждый мужчина — если он настоящий мужчина — должен за свою жизнь укротить хотя бы одного скакуна. А Санджи считал себя настоящим мужчиной.
— Давай, брат Санджи, покажи свою удаль! — похлопал его по плечу старший табунщик Эрдэни.
— А ну как свалюсь? — смеется Санджи.
