Мне досталось в войну не самой тяжелой мерой. Вспоминается бесконечный, осенний путь в эвакуацию: набитая беженцами теплушка, унылые поля и жидкие перелески, бегущие за ее приоткрытой для продуха дверью, причитание старух при зрелище бесконечных рядов копен, брошенных в разгар страды летом и уже покрытых снегом. Сидение в пересыльном зале Курганского дворца пионеров, шевелящиеся тропинки вшей между курганчиками вещей с лежащими на них беженцами.
Воспоминание об этом пути сложилось у меня в такое стихотворение.
Во мне всегда мой сорок первый год.Октябрь, сухой поземкой просеченный.В Сибирь эвакуация течетЛюдской рекой, осенней, обреченной.Теплушка наша – горестный ковчег.Узлы, старухи, дети, чемоданы.И среди сих убогих и калекДве чеховско-тургеневские дамы.Из мужиков – один старик чужой.Он правит нами жестко и сердито.И мы ползем бескрайнею страной,Толпясь к вагонной двери приоткрытой.В дверном проеме перед нашим взоромПлывет ошеломленная земля:Копен незахороненных поля,Уже одетых снеговым убором,Сожженные вагоны вдоль откосов,Железа гром и лязг по узловым —И детство кончилось, как горький шлакадым,В брутальном завываньи паровозов.Нашу семью распределили в громадное сибирское село Верхняя Алабуга, за сто двадцать километров от железной дороги. Бабушка, на которой держалось вся семья, в первый же месяц умерла от защемления своей давней вдовьей грыжи. Мать, с пороком сердца, еле живая, осталась с тремя детьми. Она потом нам рассказывала: «Приказала себе не плакать. Начну – пропадем все».
Не пропали. Жили в школе, прямо в классе. Мать была учительницей математики в пятом-седьмом классах. За призванных на фронт учителей-мужчин ей пришлось преподавать все – от истории древнего мира до физики. Я ей объяснял законы Ома и Джоуля-Ленца. Что я в них понимал, сам будучи третьеклассником, – теперь сказать не берусь.
Через год сельсовет выделил нам вымороченную избу.
– Дров на зиму дать не могу, – сказал председатель, – мужиков нет.
Выделил нам делянку в лесу и повозочного быка Ваську. Мать в это лето едва ходила после туляремии. Пришлось заняться лесоповалом мне, одиннадцатилетнему, и старшей сестре Римме – пятнадцати лет, городским детям, не державшим до тех пор в руках пилы-топора и обходившим с опаской любую рогатую скотину.
Совсем только недавно вспомнилось мне, что каждый вечер, возвращаясь из леса, мы уже издали видели свою мать, которая молча ждала нас в дверях дома.
