– Выпить пива я тоже скорее позову его брата-педика, чем его, – заключил Ахмелюк. – Тебе стало легче?
– Стало.
– Отвезти тебя домой?
– Нууу… Я не знаю. Давай еще постоим. Просто постоим. Потом поедем… куда-нибудь, только не домой.
– У тебя есть ключи от дома на Подгорной?
Иветта достала из сумки увесистую связку и потрясла ей.
– Я не помню, какой именно. В дверь врезано два замка, один открывается маленьким желтым ключом, а второй… только экспериментально определять.
– У меня кривые зубы и глаза цвета дерьма, Иветта.
– Почему ты сейчас это сказал?
– Потому что ты почему-то никогда этого не замечала.
– А я умею готовить и специально не готовлю. Ты мне тоже об этом слова не сказал.
– И вообще, нам вместе как-то спокойно и хорошо, – заключили оба, сказав это почти синхронно в один голос.
Ахмелюк швырнул бычок в урну, сел в машину, завел мотор.
– План прост. Квартиру на Высокой ты сдаешь на несколько месяцев, съемщик найдется, если не заломишь огромную цену, а если пустишь мужика, так можешь и цену не сбивать. Знакомая работает в той самой конторке на Маяковского, которая подбирает квартиру, и говорила мне, что даже в Серых Водах дикая проблема с этим, а от Кувецкого Поля и Скобы эти граждане нос воротят. Мой друг смог снять только полдома на этой же самой Подгорной, причем в аварийном состоянии. Дом на Подгорной без удобств, ну да ладно, сейчас лето, задницу не простудишь в уличном сортире. Тебе сейчас не стоит видеть напоминания об этом козле, и важно не то, что ты его любила или не любила – а то, как он с тобой поступил.
– Ты хочешь сказать, что мне моя собственная квартира будет о нем напоминать? – прищурилась Иветта.
– Не совсем. Вернуться в квартиру ты сможешь через месяца три-четыре. Тебе просто поможет смена обстановки. Тебе некогда будет дуимать об этом, ты будешь обустраиваться на новом месте, переносить вещи, привыкать к новому дому… просто времени не найдется. Ну хорошо, не хочешь жить на Подгорной, сними что-нибудь другое сама. Ты меня пойми, это действительно важно, как к тебе относятся и как с тобой поступают, а не то, что тебя там кормят или еще что-то в таком духе. Держись всегда тех, кто принимает тебя такой, какая ты есть. Лень тебе готовить или не лень. Можешь ты рожать или не можешь. Трахаешься сексом ты с ним или не трахаешься. До него тебя все принимали, я знаю.
– И ты? – Она села рядом и тепло улыбнулась ему.
– И я.
– Поехали домой, правда. Я нажарю тебе картошки и переоденусь. Со мной все нормально. Я не буду ничего менять. У меня есть люди, которые меня ценят, и мне этого достаточно.
– Даже если ты меня не накормишь, от этого ничто не изменится. А какое на тебе платье, мне вообще не имеет значения.
– А я и не хочу ничего менять, мне просто хочется о тебе позаботиться. Ты же заботишься обо мне. Просто это ты, Ахмелюк. Ты такой, и я не имею права требовать от тебя чего-то большего. Ты мне ценен как данность.
Он не заметил, что несется по Выездной почти восемьдесят километров в час, и едва не пропустил нужный поворот. В дом не вошли, вбежали, – но не кинулись на кровать в объятиях, как в книжках на амурные темы, Иветта принялась чистить картошку, а Ахмелюк сидел на кухне и молча смотрел на нее.
– Скажи, тебе, может быть, правда этого зрелища не хватало, а ты мне не говорил, потому что уважал мое право лениться? – спросила Иветта, высыпав нарезанную соломкой картошку на сковороду.
– Нет, почему. Я, разумеется, был рад, когда ты мне готовила. Это означало твою заботу. И, кроме всего прочего, было вкусно, у меня в доме никто толком готовить не умеет, кроме сестры, а она живет там, где еще снег только начал таять. Но, знаешь, заботиться из-под палки – это неестественно. Я бы не принял такое. Так что будь собой.
– Я была глупой, – вздохнула она. – Хотела от тебя отдачи. Не замечала, что отдача есть.
– Я не приспособлен для отношений и проживания с женщиной. Даже гостевого.
– Все мы ни к чему не приспособлены.
Она вышла из кухни, наверное, собиралась переодеться. Ее не было три минуты, пять, десять. Ахмелюк дожарил картошку, умудрившись не спалить, съел, вымыл за собой тарелку и кружку, прежде чего решился подняться наверх. Иветта лежала поперек кровати, белое с черными извилистыми полосами платье задралось, обнажив гладкую кожу стройного бедра молодой женщины. Стараясь не смотреть туда, Ахмелюк взял лежавшее на стуле рядом свернутое одеяло, расправил его, снял с Иветты домашние туфли и накрыл ее одеялом, она, сонная, засопела, не открывая глаз, приняла нормальное положение – головой на подушке, ногами к шкафу. Тихо порадовавшись, что замок на входной двери у нее запирается сам, он прикрыл дверь спальни, спешно вышел вниз на улицу, закрыл за собой дверь и быстро, не оглядываясь, пошел к своей машине, стоявшей на противоположной стороне улицы, чтобы не разворачиваться.
