Томас смотрел на нас как на сумасшедшего. Вероятно, мы так и выглядели – Фредерик стоит в углу, пиная воздух.
Генри в моей голове расхохотался.
– Я в полном порядке, Томас, – со смехом ответил Фредерик.
«Я рада, что вам обоим так весело», – проворчала я.
Фредерик наклонился к Томасу.
– Между нами: думаю, я слегка перебрал с вином. – И он подмигнул. Мы все подмигнули. Я ещё никогда никому не подмигивала.
Томас хлопнул нас по спине:
– Узнаю старину Фредерика. Пойдём. Сколько бы ты ни выпил, тебе выступать.
«Выступать? – спросила я Фредерика, когда мы шли следом за Томасом к восточному фойе. – О чём он говорит?»
Но Фредерик меня не слушал. «Только посмотрите, – сказал он, проводя пальцем по стене. – Всё в точности такое, как я помню. А сегодня… Интересно, какой сегодня концерт. Их было так много».
«Вы были музыкантом, Фредерик?» – спросил Генри с благоговением.
Фредерик помедлил перед фонтаном с фигурой скрипача, который – вот чудо – работал. Я слышала мысли Фредерика – путаница из раздумий о стремлениях и таланте, репетициях до кровавых пальцев, бесчисленных нотных листах. Образы из его памяти обрушились на меня один за другим: Фредерик, маленький мальчик, проникает в местное кафе, чтобы поиграть на старом сломанном фортепиано. Фредерик, полуголодный десятилетний ребёнок, копит деньги, чтобы купить скрипку.
– Я был музыкантом, – прошептал он вслух, вспомнив об этом благодаря нам. – И играл… на этом инструменте. На скрипке.
Томас удивлённо уставился на нас:
– Фредерик, ты сегодня совершенно не в себе. Что случилось?
– Ничего-ничего, – ответил Фредерик, и мы поковыляли дальше, следуя за Томасом за сцену. Ноги были тяжёлые, как гири.
«Фредерик, как вы себя чувствуете?» – спросила я.
«Не знаю, – ответил он. – Всё это очень странно. С одной стороны, мне знакомо то, что я вижу, а с другой – не совсем. Я помню только половину. В этом есть какой-нибудь смысл?»
«Да», – ответил Генри.
«Нет», – раздражённо сказала я.
«Вот, например, – продолжал Фредерик, – я вижу этого человека и знаю, что это Томас, мой друг, коллега. Он тоже играет на скрипке. Но я не помню, что мне предстоит играть, или какой сегодня день, и даже сколько мне лет…»
Как раз в эту минуту мы проходили мимо зеркала – огромного, в золотой раме. Я узнала эту раму: теперь она висела на стене в западном фойе без зеркала внутри.
Мы увидели отражение Фредерика и внутри его сознания; погружённая в его мысли, я испытала потрясение, разглядывая настоящее, из плоти и крови, лицо, обретшее ясные черты после стольких лет пребывания призраком.
– Я помню свои глаза, – прошептал он и потыкал в щёки, провёл пальцами по носу. – Они были карими.
Карие глаза и тёмные волосы. Нос крючком. Чистый чёрный смокинг, атласный жилет и странный шарф на шее. Фредерик улыбнулся широкой и глупой улыбкой.
Я почувствовала, что тоже улыбаюсь. «У вас прекрасная улыбка, Фредерик».
– Я и забыл, – ответил он, касаясь щеки, а потом её отражения в зеркале.
– Ван дер Бург. – Томас потянул нас за руку, внимательно оглядывая толпу. – Поторопись, старина, ты же не хочешь опоздать. – Он сверкнул улыбкой. – В конце концов, это твой звёздный час.
В голове у нас застучал набат. Томас уже не выглядел приветливым.
«Фредерик! – Генри пришла та же мысль, что и мне. – Этот парень представляет опасность?»
«Да нет, – ответил призрак. – Томас – мой старый друг. Мы с детства состояли в Гильдии музыкантов Десятой улицы. – Фредерик с тоской вздохнул. – Голодные были времена».
Пока Томас вёл нас вниз по лестнице за сцену, я, нахмурившись, изучала его спину. У меня не было причин подозревать его в чём-то – кроме того факта, что мы находились в поисках неизбежной гибели.
«Что такое „гильдия музыкантов“?» – спросил Генри.
«О, это был творческий союз, созданный специально для нас – скажем так, наименее состоятельных музыкантов, – объяснил Фредерик. – У нас не было ни денег, ни связей, чтобы попасть в настоящий оркестр, и мы сами собрали коллектив. Играли всюду, где только можно, – на улицах, в пабах. Иногда удавалось заработать, иногда нет».
«Но, Фредерик, если вы были уличным музыкантом и всё такое, – заметила я, – как вы оказались здесь? Вы изысканно одеты, а Томас сказал что-то о звёздном часе».
«Знаешь, я не помню, – бодро произнёс Фредерик, – но мы, без сомнения, сейчас это выясним!»
Мы вышли в коридор за сценой, ведущий к главному репетиционному залу. Когда проходили мимо того места, которое позже станет нашей с нонни спальней, сердце у меня запрыгало в груди; а пока здесь находилась только кирпичная стена. Я провела рукой по неровной поверхности, гадая, почувствуют ли пальцы что-то знакомое.
«Я живу здесь, – произнесла я, не успев остановить себя. – Генри, я здесь живу. В нашем времени здесь находится бетонная кладовка. Я сплю вон там, на складной кровати».
Я ощутила, как Генри похлопал меня по плечу, из-за чего, к сожалению, наша физическая рука – рука Фредерика – дёрнулась, как от тока.
– Фредерик! – рявкнул Томас. – В самом деле, следи за своими конечностями.
